Сердце Бирди подпрыгнуло. Ангус‑Кантеран был где‑то впереди, кричал, чтобы она схватила его руку. Давясь пузырящейся водой, она подняла усталую руку — и вдруг её дёрнуло снизу. Она взвизгнула. Юбка, которая раньше колыхалась у талии, теперь туго обвилась вокруг ног. Она не могла ни пнуть, ни выровняться, пока её крутило. Она дёргалась и царапала воду, которая тянула её вниз.
— Богиня, помоги! Пожалуйста, я утону!
Молотя руками, она ушла под воду.
Глава 5
Бирди очнулась от шипящего гаэльского бормотания и от ощущения, как большие ладони давят ей на живот. Ах, это он, Кантеран, Ангус Мак… она не могла вспомнить его вторую фамилию. Он дёргал её за руки — вверх, вниз, вверх, вниз, — снова нажимал на живот, а потом перевернул её лицом вниз. Оцепеневшая от холода, слишком уставшая, чтобы дышать, она почти не сопротивлялась. Она никогда больше не увидит свой дом — так какая разница? Самое печальное в этом путешествии, если не считать того, что она так и не увидела цветного стекла, — это понимание, что никто не станет по ней горевать, никто не будет скучать.
Он надавливал ей на спину — вверх‑вниз, вверх‑вниз, — будто выдавливал из неё жизнь. Зачем? Её снова перевернули, и теперь яркий солнечный свет бил прямо в закрытые веки. Это было приятно. Тепло. Он снова надавил на живот, на этот раз больно, и внезапно её скрутило: она закашлялась, её вырвало, она захлебнулась воздухом и судорожно втянула его.
О, Великая Богиня, он пытается её убить!
Она хотела защититься, но руки будто налились свинцом. Не успев отдышаться, она снова зашлась в кашле, который разрывал грудь изнутри.
А он всё не переставал колотить её по спине. Тук, тук, тук. Будь у неё камень и хоть капля сил, она бы хорошенько приложила его по голове.
Милосердная Богиня, пожалуйста. Пожалуйста, пусть он остановится.
— Бирди, девочка, ты в порядке? Ты меня слышишь?
Он усадил её к себе на колени, убрал волосы с её лица и провёл мозолистой ладонью по её рту, стирая слюну с губ. Потом прижал её к своей мощной, вздымающейся груди и начал укачивать.
Сквозь грохот его сердца она услышала: — Девочка, ты до смерти меня напугала.
«До смерти»? Надо будет потом спросить, что это значит, — когда появится дыхание. Пытаясь отдышаться и дрожа всем телом, она могла лишь изумляться теплу, которое исходило от этого промокшего насквозь мужчины, прижимавшего её так крепко. Его руки тёрли ей спину и конечности, стараясь согреть.
Она чуть не утонула, а он её спас. Он и «здравствуй, Мария». Ещё одно, о чём надо будет спросить, когда перестанут стучать зубы, когда она сможет говорить, не чувствуя, будто проглотила раскалённые угли.
— Чёрт, Бирди, клянусь, ты меня в могилу сведёшь.
Это она его в могилу? Скорее уж наоборот, если его руки продолжат так яростно растирать её кожу. Но она не жаловалась. Растирание было куда лучше, чем эти безжалостные удары.
— Девочка, открой глаза и посмотри на меня.
Она послушалась и увидела его лицо всего в нескольких дюймах от своего — в той зоне, где её зрение было самым чётким. Он пристально смотрел на неё глазами светлее, чем небо в середине лета, синее, чем перо сойки, обрамлёнными длинными колючими ресницами цвета мокрой коры. По-настоящему прекрасные. Жаль только, что они хмурились, глядя на неё. Ещё печальнее было то, что эти глаза не были её. Она так не любила свои собственные.
Однажды она видела их в зеркале, когда её вызвали в крепость Макартура. Тогда она впервые поняла, что её глаза выдают в ней чужую. У Макартуров — у тех немногих, кого она видела, — глаза были дымчато‑синими или зелёными. А её, увы, были цвета снега в тени. Это объясняло, почему Макартуры так её боялись. Господи, они напугали даже её саму, когда она впервые увидела их в отражении. Так почему же они не пугают Кантерана?
— Ты совсем замёрзла, девочка. Надо развести огонь.
Прежде чем она успела сказать, что в этом нет нужды — тепло, исходившее от его груди, и так было достаточным, — он вскочил на ноги и понёс её к коню. Держа её одной рукой без видимого усилия, он потянулся за седлом и снял с него какой‑то свёрток. Потом понёс и её, и свёрток обратно, к водопаду.
Он уложил её на травянистую полянку на солнце, там, где пасся конь — огромное, медленно двигающееся белое пятно, расплывавшееся перед её воспалёнными глазами. Ангус разорвал упаковку и вытащил ярд за ярдом тёмно‑зелёную мерцающую ткань. А затем — к её ужасу — потянулся, чтобы задрать подол её юбки.