— Ага, тогда от неё будет мало толку, если она разобьётся.
Робби хмыкнул. — Значит, договорились. Сворачиваем направо.
Пустив пони в галоп, Феган проворчал: — Если повезёт, его боевой конь захромает, и мы настигнем их к рассвету.
#
На северной оконечности озера Лох‑Ломонд Бирди тихо спросила: — Что горит?
Ангус, хмуро глядя на подозрительные чёрные столбы дыма, поднимавшиеся над верхушками деревьев впереди, пробормотал: — Не знаю.
Они взобрались по крутому, усыпанному сланцем склону и остановились на поросшем деревьями гребне. Ангус выругался. На противоположном берегу реки Дочарт от деревни Ардлуй остались лишь обугленные руины.
Бирди прошептала: — Что случилось?
Ангус крепче прижал к себе Бирди и пришпорил Рампэйджа. — Узнаем, когда доберёмся.
Переправа через реку оказалась проще, чем он ожидал: вода стояла низко. Когда они выбрались на западный берег, взгляд Ангуса обежал картину полного разорения. — Милосердная Матерь… — Ни одна хижина не уцелела. Повсюду лежали искалеченные, залитые кровью тела — мужчины, женщины, дети.
Проклятые ублюдки.
Он внимательно осматривал местность в поисках тех, кто учинил эту резню, осторожно ведя встревоженного Рампэйджа по деревне. Убедившись, что вокруг мёртвая тишина, он осадил коня, спешился — мысленно проклиная себя за то, что не прихватил кольчугу, — и спустил на землю Бирди. — Держись рядом со мной. Похоже, убийцы ушли, но… — Ангус потянулся к бронзово‑оловянной рукояти своего клеймора. Одним плавным движением он выхватил широкий меч из ножен и взял Бирди за руку. — Нужно проверить, не остался ли кто‑нибудь в живых. — Бирди ничего не ответила. Он посмотрел вниз и увидел, что она, белая как полотно, уставилась на лужу крови у своих ног. Он обнял её за талию и отвёл в сторону. — Пойдём, девочка, нужно искать живых, а не терзаться из‑за мёртвых.
Со слезящимися глазами и горящими от едкого дыма носами они обходили одну обугленную хижину за другой — большинство были слишком горячими, чтобы входить внутрь, — но не нашли ни одного выжившего.
В дальнем левом углу деревни они заметили хижину: крыша сгорела, но дверь осталась целой. Ангус выпустил руку Бирди. Молясь, чтобы хоть кто‑то уцелел — может, укрылся в погребе или в нише у очага, — он всем весом навалился на дверь. Та сорвалась с кожаных петель и рухнула на пол. Внутри он обнаружил обугленные останки мальчика лет шести, скорчившегося в углу. Сжав горло от горя, Ангус снова проклял трусов, способных отнять жизнь у невинного ребёнка.
Что за люди способны на такую жестокость?
Выйдя наружу, он нашёл Бирди в двадцати ярдах от того места, где велел ей оставаться: она причитала, стоя на коленях рядом с посеревшей молодой женщиной с перерезанным горлом. Когда он подошёл, Бирди подняла на него глаза. Слёзы прочертили белые дорожки по её покрытой сажей коже.
— Я… я ничего не могу сделать, — всхлипнула Бирди. — Уже слишком поздно. Она холодная.
Он поднял Бирди за руки и притянул к себе. — Никто уже ничего не может сделать, девочка. Это случилось много часов назад.
Она дрожала в его объятиях, смертельно бледная. — Но… но зачем? Зачем кто‑то мог это сделать? — Она повернула голову влево, потом вправо. — Смерть повсюду. И этот запах…
Внезапно её взгляд метнулся влево. — Там! Слышишь?
Ангус, чья рука уже сжимала меч, огляделся. — Слышу что?
Она вырвалась из его хватки и почти бегом бросилась вперёд, вытянув руки перед собой. — Иду! Иду!
Глядя ей вслед, Ангус выругался. Ему вообще не стоило приводить Бирди в этот дымящийся ад.
Как любой воин, он привык к виду и запаху смерти и разрушений — видит Бог, сам немало их принёс, — но он не подумал о том, что люди более мягкие к этому не приучены.
Если она слышит голоса там, где их нет — да ещё и в навозной куче, куда, похоже, и бежала, — это может означать только одно: Бирдалейн Стыд лишилась рассудка от ужаса.
Он бросился за ней.
Сердце колотилось, ладони зудели, Бирди споткнулась о высокую кучу навоза. Её нервы были натянуты до предела, потребность действовать — острой. Кто‑то был напуган, ранен, но жив. Но где? Она закружилась, пытаясь уловить тот слабый звук, который слышала мгновение назад. — Где ты?
К её облегчению, писк раздался снова — на этот раз совсем тихо и прямо перед ней. Она упала на колени и лихорадочно стала разгребать тёплую, гниющую кучу. Через мгновение пальцы нащупали кусок шерсти. Она стала копать быстрее, глубже и наконец вытащила завёрнутый в одеяло свёрток. Не обращая внимания на подошедшего Ангуса, она сорвала одеяло и увидела самого пухлого и самого прекрасного младенца, какого ей доводилось видеть. Он моргнул, открыл беззубый ротик и завыл, словно баньши.