Пригнувшись за высокой порослью сорняков, она услышала, как один из них выкрикнул: — Мой папа в любой момент уложит твоего, Уилл Макартур!
— Нет, хвастун, мой папа — кузнец, самый сильный во всём королевстве. Он одолеет твоего в три счёта!
Послышалась возня, потом «Ой!» — и один из мальчишек, всхлипывая, убежал.
— Эй, Робби! — крикнул второй и бросился за ним. — Я не хотел разбивать тебе нос!
Расстроенная — она понимала, что сегодня они уже не вернутся к игре, — Бирди повернулась к дому, а в голове роем кружились десятки вопросов к маме.
Она нашла её перед их хижиной: мама толкла в ступке, отделяя овёс от шелухи. — Минни, а кто мой папа?
Мама проворчала, не поднимая глаз: — У тебя его нет.
Сердце Бирди ёкнуло: она знала, что мама лжёт. Она столько раз подглядывала за деревенскими, что понимала: у всех есть отец. Она топнула ногой. — Расскажи мне про моего папу!
Минни резко обернулась, напугав её, и упёрла кулаки в бока. — Твой отец — это позор. Мой позор, его позор и твой — за то, что спрашиваешь о том, что тебя не касается и о чём лучше забыть. — Лицо мамы нависло над ней, грубая рука легла на плечо. — Никогда больше не спрашивай. Ты поняла?
Дрожа, Бирди пискнула: — Но…
Звонкая пощёчина застала её врасплох. В щеке и глазах защипало, и она взвизгнула: — Да, Минни, никогда больше!
— А теперь принеси ещё воды из пруда, да поживее, а не то останешься без каши на ужин. — И она шлёпнула Бирди по заду, направляя её к мешку для воды.
Бирди споткнулась и упала. Перед глазами вспыхнули звёзды — крошечные белые солнца на чёрном поле.
Потом снова наступила полная темнота.
— Минни! Где ты, Минни?! — Бирди, с сердцем, колотящимся о рёбра, с потными и одновременно ледяными ладонями и спиной, осторожно пробиралась по темнеющему лесу. Солнце, скользнув за холмы, оставило перед ней лишь непроглядные тени.
Минни никогда не пропадала так надолго. Ни разу за все её восемь лет.
Ощупью двигаясь по тропинке, ведущей к дороге, которая отделяла её мир от мира деревенских, она снова позвала: — Минни!
Кусты справа зашуршали, и она подпрыгнула. Руки у горла, готовые сорваться в крик, но вместо этого она услышала отчаянное хлопанье крыльев.
Она выдохнула, вытерла слёзы, застилавшие глаза, но они тут же набежали снова, и продолжила поиски. Минни терпеть не могла слёз, но Бирди ничего не могла с собой поделать: темнота её пугала, а ноги и уши уже ныли от холода. — Минни! Где ты?!
Бирди проверила все места: пруд, грибную поляну, ловушки, даже края полей — и нигде не было Минни. Где же она могла быть?
Ужасная тяжесть сдавила грудь. Неужели Минни ушла? Неужели она так разозлилась из‑за вопросов о папе, что просто взяла и ушла?
Спотыкаясь, она побрела по тропинке к старому пню — единственному месту, которое ещё не проверила. — О, Богиня, пожалуйста, я буду хорошей девочкой, обещаю. Пожалуйста, пожалуйста, не дай этому быть правдой. Пожалуйста, Богиня, помоги мне найти Минни.
Прямо перед собой она услышала всхлип и застыла. — Минни? Минни!
Вытянув руки, она бросилась к тёмной фигуре, лежавшей на подстилке из опавших листьев.
Минни лежала, свернувшись на боку, прямо на тропинке. Бирди упала на колени и откинула с её лица седеющие, растрёпанные волосы. — Минни, что случилось? — Когда мама застонала, Бирди заметила, что стоит на чём‑то мокром, и уловила безошибочный металлический запах крови. — О, Минни… — Прищурившись, она увидела, что руки матери сжимают пропитанный кровью подол платья на талии.
Едва слышно, на выдохе, Минни прошептала: — Кабан… помоги мне.
Бирди собрала все силы, чтобы поднять Минни на ноги. Когда они шатались и падали, Минни всё повторяла: — Не дай… им… узнать, что я ушла.
Бирди едва справлялась с весом матери. — Я никогда, Минни, не волнуйся. К утру тебе станет лучше, обещаю.
Колени и ладони кровоточили от постоянных падений, желудок сводило от страха, но она всё же дотащила Минни до их хижины и уложила на подстилку. Всё, чему она научилась у мамы — травы и настои, припарки, которые она вытаскивала из маминой сумки, все молитвы, которым её научили, — всё это Бирди пустила в ход.
На рассвете четвёртого дня, с красными от недосыпа и бесконечных слёз глазами, Бирди рухнула на колени: — Приди, Богиня, прошу, сделай её здоровой. Я не справляюсь одна. Я слишком маленькая и ничего не знаю. Пожалуйста, приди и помоги мне.
Теперь Минни делала один вдох на каждые шесть вдохов Бирди, и каждый звук был похож на треск высохшего стручка. Губы потрескались так, что кровоточили, несмотря на мазь, которую накладывала Бирди; кожа была такой горячей, что казалось, будто она вот‑вот сгорит. Но хуже всего была тишина Минни. В отчаянии, желая услышать хоть одно слово — пусть даже ругательство, — когда солнце окрасило выбеленные глиной стены в тускло‑розовый, Бирди потрясла маму за плечи: — Минни, очнись. Проснись!