— Но самое главное, — пробормотал он, не отрывая взгляда от звезды, — если уж мне придётся взять жену, я хочу такую, которая, глядя на меня, не будет видеть ни шрамов, ни Доналиэга, а увидит… — он постучал себя по груди, — то, что таится здесь.
---
Бёрдлейн резко проснулась и обнаружила, что сердце колотится, грудь покалывает, а между бёдер влажно. Боже правый! Да что с ней такое?
Она приложила ладонь ко лбу. Никакой лихорадки. Приложила ладонь к животу. И там всё в порядке. Но странные ощущения не проходили.
Она уставилась на стропила своей маленькой хижины и попыталась вспомнить сон. Неужели это он посеял в ней весь этот хаос?
Она снова вспомнила того огромного безликого мужчину с ласковыми руками — и странное покалывание внизу живота и в груди стало ещё сильнее. Она судорожно вздохнула.
Эти томления!
Мать говорила о таком. «Никогда не искушай судьбу, — предупреждала её матушка. — Никогда. Ни в коем случае. Даже в мыслях. Лучше вовсе не спать, чем видеть такие сны», — твердила она.
Берди выскочила из постели.
Поплотнее закутавшись в шерстяное одеяло, она вздрогнула и распахнула дверь. С облегчением вздохнула, увидев, что занимается рассвет, а небо окрашивается в цвет вереска. Ей не придётся снова ложиться в постель, ждать восхода и, возможно, опять уснуть — лишь для того, чтобы эти проклятые томления вернулись.
Свечи давно догорели, и она оставила дверь распахнутой на кожаных петлях, сбросила одеяло и, дрожа, натянула мягкую хлопковую сорочку. Быстро умылась водой из бурдюка из овечьей шкуры, висевшего у двери, надела грубое зелёное платье и поношенный фартук. Потянулась за туфельками.
— Ой!
Она дёрнула за толстую прядь волос, застрявшую в завязках фартука. «Чего бы я только не отдала за острые ножницы!» Её ножницы — такие тупые, что едва режут нитку, — ни за что не справятся с тёмными кудрями, волнами ниспадающими ниже талии: эти спирали не поддаются плетению и вечно за что‑нибудь цепляются. Представив себя остриженной, как овечка у деревенского пастуха, она хихикнула и потянулась за полоской кожаного шнурка.
Закрепив волосы, она смахнула со стола крошки от ужина — те, что оставила рассыпанными, — в фартук, вышла за дверь и опустилась на ивовое кресло, которое матушка смастерила много лет назад. Встряхнула фартук, откинулась на спинку и стала ждать своих гостей.
Прошло несколько минут, и, как она и ожидала, послышался лёгкий трепет крыльев, рассекающих воздух.
Бело‑серые клубочки, воркуя, опустились у её ног. Она затаила дыхание, не смея пошевелиться, хоть и отчаянно хотелось опуститься на колени и коснуться этих воздушных тельцев. Пока голуби клевали крошки, Берди гадала, мягкие ли они. Мягче, чем Хен?
Бедная Хен. Пёстрая зверюшка не пережила зиму — попала в ледяную бурю. Но она по‑прежнему жила рядом с Берди — в памяти; её мясо дало пропитание, а перья пошли на новую подушку.
Берди чуть подалась вперёд, чтобы получше разглядеть голубей — тех самых, которых всё лето пыталась приручить. Кресло скрипнуло, и голуби, взметнувшись, сорвались с места, бешено хлопая крыльями.
— Ох… пироги с говядиной...
Она снова осталась одна. Сквозь набегающие слёзы мир виделся ей расплывчатым: зелёные пятна, коричневые колючки и широкие просторы бледно‑голубого неба — всё в дымке. Этот мир она могла различать лишь при дневном свете, да и то не слишком ясно. Она накрутила на палец выбившуюся прядь. Впереди маячил ещё один погожий день. Да, ей следовало бы благодарить Мать Всего Сущего.
Тыльной стороной ладоней она смахнула влагу с щёк и хорошенько встряхнулась. Пора собирать ежевику и подбирать колосья для грядущей зимы — пока всё не растащили звери и прочая нечисть, а не сидеть тут, хныча и терзаясь от одиночества, оттого что и поговорить не с кем.
Если повезёт, она снова встретит Волка, пока будет бродить по лесу и красться по окраинам деревенских полей, подбирая упавшие стебли зерна.
С тех пор как она в последний раз видела Волка, с тех пор как чувствовала, как его мягкий язык лизнул её щёку, луна успела пройти путь от новолуния до полнолуния. До сих пор не верилось, что минуло целых три сезона с той поры, когда она нашла его в выгнившем бревне — тощего щенка с повреждённой лапой. Она выходила его, и он быстро окреп. Но однажды ночью она проснулась от воя — а наутро его уже не было.
Как чудесно было бы снова погладить его по мягкому брюшку, снова почувствовать, как он в игре дёргает её за подол. Да…
Приободрившись от одной мысли, что, быть может, встретит его вновь, она вошла в свою хижину и потянулась за корзиной для сбора, стоявшей под столом. Едва взяла её, как пальцы зачесались и закололи.