Когда впереди мелькнул солнечный свет и проблеск яркой зелени, она возблагодарила Богиню и ускорила движение.
Яблоня стояла в одиночестве на полянке, поросшей травой по колено; её узловатые ветви, отягощённые плодами, склонялись до самой земли. Берди глубоко вдохнула сладкий, терпкий воздух и рассмеялась. Сегодня вечером она будет лакомиться яблоками и кашей.
Спустя недолгое время — корзина и карманы полны, — она снова вползла в узкий проход. Выбравшись с другой стороны, повернула к своей хижине. Погружённая в думы о том, как вынимать сердцевину из яблок и сушить их, как собирать и лущить пшеницу, она вдруг вздрогнула: слева хрустнула ветка.
Она замерла, чуть склонив голову, и напряжённо вслушивалась, ловя каждый чужеродный звук.
Хлюп, хлюп, хлюп.
Тонкие волоски на руках встали дыбом. Уж не ломаются ли под тяжёлой ступнёй сосновые иголки? Она резко обернулась, сердце подскочило к горлу. Ни один деревенский, уж точно, не посмел бы ступить в её мир.
Все — и взрослые, и малые — знали правила, установленные задолго до её рождения: если она нужна, если кто‑то из селян ранен или болен, достаточно, чтобы член семьи встал у кромки леса и воззвал к ней. Со временем она найдёт путь к тому, кто в беде. Оказав помощь — зачастую почти без слов, — она примет в дар яйца или, быть может, мешок шерсти и уйдёт.
А после она будет лежать в постели, нередко терзаемая лихорадкой или болью много дней подряд, и всякий раз благодарить судьбу, что у неё нет детей. Ведь ни один ребёнок, сколь ни был бы он любим, не должен нести проклятие её дара исцеления.
Ведь вместе с ним приходят не только муки, но и эта ужасная слепота.
Справа треснула ветка. Она снова резко обернулась и втянула воздух носом. Человек или зверь? Проклятая неподвижность воздуха! Их двое или всего один, но движется быстро? В какую сторону бежать?
Богиня, помоги!
Воспоминание о рассказе матери — о том дне, когда её застали врасплох на открытом месте, — заставило сердце бешено колотиться. Сама Берди стала плодом того дня — вечным напоминанием о той мучительной встрече. Никогда у неё не было ни отца, ни брата — и, по правде говоря, она даже радовалась, что никто не пытается её выдать замуж, — а теперь она горячо желала, чтобы рядом был защитник: тот, кто мог видеть там, где она слепа, кто предупредил бы об опасности, которую она не в силах почуять.
Чья‑то твёрдая рука легла Берди на плечо.
Она взвизгнула и рванулась, выгнув пальцы, словно когти. Замахнулась на обидчика, а под ногами покатились яблоки, грозя сбить её с ног.
Рука исчезла так же внезапно, как появилась. — Тише, Берди, тише! Это всего лишь я, Тинкер.
— Тинкер? — Ей хотелось стукнуть его за то, что так напугал. Дыхание сбилось, сердце всё ещё колотилось и подпрыгивало, когда она выпалила: — Да что ты себе думал… подкрадываться вот так? Я ведь могла выцарапать тебе глаза! Боже правый!
— Прошу прощения, госпожа добрая. Не хотел я такого.
Перед ней вдруг возникло лицо Тинкера — небритое, тёмное, будто дублёная кожа. В бесчисленных забавных складках прятались два ярко‑зелёных глаза, крупный нос и беззубая улыбка. Она легонько щёлкнула его по кончику носа: — А, это ты.
— Да, и у меня для тебя подарок.
— Подарок? — Она опустилась на колени, подтянула корзину к себе на колени и принялась собирать рассыпавшиеся яблоки. Тинкер тоже присел, чтобы помочь. — С чего вдруг ты мне подарок принёс, Тинкер?
— За то, что жизнь мне спасла, — вот с чего. — Он огляделся и сказал: — Ну, вот и всё, девонька. Все твои яблоки в корзине.
Они поднялись, и она взяла его под руку. Его куртка — та самая, которую она залатала и проветрила на солнце, — снова пахла дымом и мужским потом. — Присмотреть за тобой — это самое малое, что я могла сделать после того, как на тебя свалилась. По правде, это я о тебя споткнулась — нашла тебя едва живым, без всех твоих инструментов и побрякушек, в прошлый Белтейн. — Поймал ли шериф тех негодяев, что на тебя напали?
Тинкер фыркнул: — Нет, да я и не жду, что поймает. Их тут столько развелось — сплошные колючки. Хорошо, что ты держишь путь лесом, девонька.
— У меня и выбора нет. Это всё, что я знаю и чему доверяю. — Ей рассказывали, что за пределами её леса стоят замки, живут принцы и сверкает чудесное цветное стекло, но там же таятся и бесчисленные ужасы. Например, священники в чёрных одеяниях, о которых предупреждала мать, — те, что сжигают таких, как она, на кострах.