уловила запаха Ангуса. — Это комната Ангуса? Бет уселась на край кровати. — Нет, это особая комната для особых гостей. Отхожее место сразу слева. Гардеробное платье? Придётся спросить Ангуса, когда такое надевать. Не хотелось выглядеть дурой перед его друзьями. Подойдя поближе к леди Бет, чтобы лучше её разглядеть, Бёрди провела рукой по медовой ткани на кровати. Ах, богатая и глубокая, как тот рулон материи, что Ангус оставил у водопада. Какая же это была трата. — Прелестный бархат. — Спасибо. Вот. — Леди Бет хлопнула по матрасу. — Садись рядом со мной. Бёрди села, ощутив, что он очень мягкий, даже мягче, чем постель герцога. Взяв Бёрди за руку, леди Бет улыбнулась. — Расскажи же. Как ты познакомилась с нашим красавцем Ангусом? О нет. Нет-нет, она не станет рассказывать эту историю. — Он красивый. — Ага, это так. Бёрди лихорадочно искала, что сказать, кроме «он почти убил моего волка, и я вся им перепачкалась кровью». Когда живот заурчал, она пробормотала: — Я люблю овсянку — хаверы. И Ангус очень хорошо готовит рыбу. — Она беспомощно огляделась. — Я хотела бы научиться делать рыбные пироги леди Фрейзер. Они очень вкусные. Бет ухмыльнулась. — А, ты голодна. Прошу прощения. Сейчас всё устрою, пока ты освежишься. Она и правда была голодна. — Спасибо. Ангус говорил, ты прекрасно готовишь. — Приятно слышать, но я просто готовлю еду, от которой мужчины счастливы. — Правда? — Если она сможет готовить то, что делает Ангуса счастливым, может, он проникнется к ней и забудет свою красотку Мэри и её груди-улей. — Может, научишь меня? — С удовольствием. — Леди Бет встала и проверила воду в кувшине. — О, она уже холодная. Я велю девушке принести тебе тёплой воды. — Нет, и так сойдёт. — Ей было любопытно, почему эта женщина говорит не так, как остальные, и, набравшись смелости, она спросила: — Ты ведь тоже из другого места? — Да. — Она погладила свой живот, тяжело округлившийся под ребёнком добрых семи месяцев. — Я здесь три года. — Ты здесь счастлива? — Счастливее, чем когда-либо в жизни. — Она подошла ближе и погладила Бёрди по щеке. — Ты тоже будешь. Ангус хороший человек. — Она пошла к двери. — Кстати, у тебя прекрасные глаза. Бёрди попыталась вдохнуть, но ничего не вышло. Пока комната вращалась, она гадала, что за недуг у людей этого клана, что они не признают пророчицу, когда видят её. — Бёрди? Милая, ты меня слышишь? Чёрт! Что-то холодное и мокрое прижалось к её лбу, и она открыла глаза. Над ней склонилась леди Бет, и на её странном, но хорошеньком лице ясно читалась тревога. Гадая, откуда такое сочувствие, Бёрди посмотрела вниз и увидела, что сидит на полу, привалившись к леди Бет. Сгорая со стыда до кончиков пальцев, она попыталась встать. Леди Бет придавила её плечо — к счастью, здоровое. — Посиди ещё мгновение. — Она вытерла лицо и руки Бёрди, а затем заглянула ей глубоко в глаза. — Тебе лучше? Бёрди кивнула, всё ещё изумляясь, что женщина не вопит. — Давай забудем об омовении и что-нибудь положим тебе в живот, хорошо? — Ага, так будет лучше. — Хорошо. — Она помогла Бёрди встать. Придерживая её под локоть, леди Бет повела её обратно в большой зал. Как только они вошли в тёплый зал, мужчины поднялись. Леди Бет передала её Ангусу и потянулась к колокольчику. Через миг Бёрди сидела по правую руку Ангуса на возвышении в дальнем конце зала, спиной к тёплому огню, а перед ней высилась гора еды, большая часть которой была ей незнакома. Когда она замешкалась, Ангус указал вправо и пробормотал: — Это жареная свинина с яблочным соусом, тебе понравится. А то, — он показал на горку зелени, часть которой она узнала, — это салат. Тоже очень хорош. — А это? — Она указала на бурую горку слева. — Это жареный фазан с розмарином. Пальчики оближешь. — Он положил ей на тарелку то, что выглядело отборными кусками, потянулся к небольшому металлическому кувшину и полил мясо бурой жидкостью. — Bon appétit. — Что? — Ешь. С этими словами он вцепился в свою тарелку обеими руками. Бёрди, голодная как никогда давно и всё ещё дрожащая, попробовала первую ложку. Обнаружив, что мясо солёное и хрустящее, она пробормотала: — О, боже ты мой. Она определённо умерла и попала в рай Ангуса. Она не успевала засовывать мясо в рот достаточно быстро. Желая, чтобы у неё было четыре руки, она заметила, что Ангус усмехается. Она улыбнулась в ответ, но есть не перестала, боясь, что леди Бет позвонит в свой колокольчик и вкусную еду унесут. Когда она выскребла остатками хлеба последнюю бурую подливу, она откинулась назад, сложила руки на сытом животе, рыгнула и вздохнула. Никому конкретно она сказала: — Это было очень вкусно. Лэрд замка Чёрный Камень расхохотался, заставив её вздрогнуть. — Ты нашёл себе под стать, друг мой, по крайней мере за столом. Когда Ангус усмехнулся, Бёрди расслабилась, решив, что ей здесь, пожалуй, может понравиться. Ангус встал, отодвинул её стул и прошептал: — У леди Бет заведено, что теперь мы переходим в другой конец зала, пока убирают со стола. Она взяла его протянутую руку. — Как пожелаешь. Быть леди определённо имело свои преимущества: хорошая еда, красивые платья, удобная постель наверху и кто-то другой, кто убирает со стола. Она могла бы так жить. Она была на полпути через длинный зал, держась за крепкую руку Ангуса, когда дверь справа скрипнула и тёмный силуэт двинулся к ней. — Добрый день, Макдугалл, леди Макдугалл, — сказал тёмный силуэт. — А это кто? Пока человек приближался, сюзерен Ангуса сказал: — Отец Джон, позволь представить нашу новую леди Макдугалл. Леди Макдугалл, это… Сердце Бёрди остановилось. Холодный пот выступил под мышками и на лбу. Она видела только чёрный капюшон, чёрное одеяние и большой деревянный крест. Остерегайся священников в чёрных рясах, что сжигают таких, как мы, на кострах. — А-а-а-а-а! Выставив руки, с зажатыми локтями, она врезалась в капюшонного призрака своих кошмаров, отбросив его назад, и ринулась к двери. Спотыкаясь и падая на винтовой лестнице, она причитала: — О Богиня, прошу, прошу, помоги мне! Они откармливали её, чтобы съесть! И она никогда не простит Ангуса. Такой обман — это за пределами… за пределами… Внизу лестничного колодца Бёрди налетела на входившего мужчину из клана. Она отпихнула его неистовыми руками и помчалась прямо вперёд. Пятьдесят шагов, всего пятьдесят шагов, чтобы выбраться из этого ужасного места. Беги прямо — и найдёшь арку. Сердце колотилось о рёбра, руки вперёд, она бежала, открыв рот, втягивая столько живительного воздуха, сколько Богиня позволит. На середине двора она поняла, что перестала считать. Просто беги, — заорал внутренний голос, — и найдёшь море. Просто беги! Ага, лучше утонуть, чем сгореть заживо. Нет, она не утонет. Она плавает как рыба и совершит побег. Выбегая через арку, игнорируя крики и топот за спиной, она послала Богине последнюю священную молитву — чтобы море её приняло. Не колеблясь, она вбежала прямо в вздымающуюся белую пену, ревущую в конце каменной пристани. Когда ломающий кости холод поглотил её, выбив дыхание из груди, она почувствовала, как море схватило её и притянуло к своей груди. Она замолотила ногами изо всех сил и поднялась, но море вцепилось в её платье, снова и снова пытаясь утянуть её вниз. Руки рвали воду — левая сильная, правая почти бесполезная из-за борьбы. Почему она не разделась перед прыжком? О Богиня. Помоги! Она яростно била ногами, пока ноги не завопили, требуя пощады. Наконец она почувствовала, как макушка пробила волну и вышла на солнце, но тут же — прежде чем успела глотнуть воздуха — её снова потянуло вниз. Тогда она перестала бороться. Она была просто слишком мала, чтобы вырваться. Пока море кружило её в своих жидких объятиях, она призналась Богине: Ах. Теперь я понимаю. Я жила чужой в твоей земле и теперь умру чужой в твоём море. Так печально, но почему-то так уместно.