Ангус очнулся от сна, в котором не было ни единого видении того что что‑то мокрое коснулось его уха. Он резко взмахнул сжатым кулаком левой руки, а в правой уже сжимал кинжал.
С бешено колотящимся сердцем он вскочил на ноги и увидел Рэмпеджа: конь стоял, расставив ноги и прижав уши, и смотрел на него так, будто в жизни не видел человека. — Чёрт возьми, конь! Да что ты творишь?!
Ангус вложил кинжал в ножны, отбросил волосы с лица и присел на корточки. Его скакун — голова опущена, взгляд всё ещё насторожённый — фыркнул и отступил ещё на шаг. Ангус протянул руку: — Я не хотел тебя напугать, ты, здоровенный чурбан. Иди сюда.
Рэмпедж дёрнул ушибленным носом и презрительно фыркнул.
— Да ладно тебе, парень, я вовсе не собирался тебя огреть. — Понимая, что лучше помириться поскорее, иначе придётся гоняться за своим жеребцом по лесу, Ангус сорвал несколько нежных побегов у подножия ближайшего дерева и протянул их на раскрытой ладони. — Мир?
Рэмпедж, подёргивая губами, осторожно вытянул шею, чтобы понюхать это мирное подношение. Но прежде чем Ангус успел схватить его за недоуздок, голова коня резко вскинулась, а уши повернулись в сторону долины. Ноздри раздулись, пытаясь уловить запах — и тут Ангус услышал всплеск.
Он рывком вскочил на ноги и выхватил из ножен клеймор. Оставалось надеяться, что в долине не больше трёх‑четырёх Макартуров. Рэмпедж заржал и ударил копытом по земле, и Ангус шикнул на него. Пока он не знает, сколько врагов, ему не нужно, чтобы стопудовый жеребец топотом и фырканьем объявлял о его появлении. С горсткой Макартуров он справится. А вот если их больше — это поставит под угрозу и его жизнь, и жизнь Рэмпеджа.
С бешено колотящимся сердцем, с кровью, приливающей к напряжённым мышцам, Ангус подкрался к опушке, сознавая, что Рэмпедж медленно, но бесшумно следует за ним.
Увидев лишь круги, расходящиеся по глади маленького водоёма, Ангус обшарил взглядом долину в поисках незваных гостей. Вокруг было пусто — лишь несколько птиц да бабочек. Он шумно выдохнул: — Да это всего лишь рыба, чёртов ты болван. — Чувствуя себя глупцом, он заодно и меньше винил себя за то, что нечаянно напугал коня, который зря заставил его сердце пуститься вскачь.
Едва Ангус убрал клеймор в ножны, поверхность пруда снова пошла рябью — на этот раз волны были куда крупнее. Пресвятая Матерь! Что за рыба способна поднять такую волну? Не успел он толком задуматься, как на дальнем берегу из воды вырвалась тёмная тень.
Женщина — нагая, как в день своего рождения, бледная, словно зимняя луна, — вознеслась над водой, словно феникс, и встала по бёдра в воде на противоположном берегу.
Глава 2
Ангус тут же снова обшарил взглядом округу — в поисках мужа этой женщины, стража, хоть кого‑нибудь. Не найдя никого, он вновь уставился на девушку.
Годы вбитых в душу наставлений требовали: закрыть глаза и уйти. Рыцарская честь требовала, чтобы он — мужчина в доспехах, с мечом у бедра, — хотя бы тряхнул куст, предупредил прекрасную даму о своём присутствии. Но он не мог сделать ни того, ни другого. Кровь отлила от головы и рук, чтобы тут же прихлынуть совсем к иным местам.
Он не сводил глаз с женщины, пока та стряхивала воду с груди с розовыми сосками, с тонких рук и длинных изящных пальцев. Он впитывал каждый миг. Он не был из тех, кто легко поддаётся мечтам, но сейчас он почти завидовал воде: отдал бы правую руку с мечом, лишь бы скользить так же, как она, по этим прекрасным округлостям, по ровной глади её живота.
Он переступил с ноги на ногу, пытаясь унять то, что набухало под килтом, пока она выжимала воду из волос.
Волосы чёрные и блестящие, как вороново крыло, тут же начали виться, ложась волнами на мягкие изгибы бёдер. Его пальцы сами собой сжимались, ладони зудели от желания схватить полные пригоршни этих прядей, представить, как они скользят по его груди и животу, когда она сидит верхом на нём, а её длинные стройные ноги широко раскинуты по обе стороны… Да, это было бы поистине великолепно.
Внезапно она вскинула голову, явно прислушиваясь. Он замер, не смея даже дышать, не то что шевельнуться, и ждал пронзительного крика. Но её взгляд скользнул мимо, и она ничего не сказала. Он наконец выдохнул. Видимо, блики на воде скрывали его от неё.
Его глаза жадно пожирали каждый её дюйм, пока она шла к берегу на длинных стройных ногах и взбиралась на противоположный склон. Потом она наклонилась, чтобы подобрать что‑то в высокой траве, и её округлые бёдра сверкнули на солнце, словно две луны. Он не сдержал стона. От такого зрелища любой здравомыслящий мужчина мог бы лишиться рассудка — и тело его отозвалось под килтом помимо воли.