— Брат, — отвечала она, — благодаря вашим заботам, неплохо, хотя горести не позволили сну усладить покоем мою душу.
— Сон — одно из важнейших подспорий для человека, — сказал Криспин. — Думаю, он так же необходим, как пища; поручи все свои заботы богу, сестра моя, и твоя скорбь превратится в радость.
— Да будет сие угодно бесконечному его милосердию! — сказала она.
Оба они, выйдя из молельни, уселись в садике, примыкавшем к лугу, и Криспин повел такую речь:
— Когда я вижу, как люди теряют покой и предаются волнениям из-за женской красоты, я, разумеется, отчасти их извиняю, ибо природа человеческая требует своего и необоримо влечет нас к тому, что доставляет наслаждение взору, — тем более когда предмет сей являет собою один из лучших образцов, в коем величие господне позволяет нам предвосхитить облик красы небесной, присущей ангелам. С той поры, как я в возрасте невинности удалился от мира, я избегаю глядеть на красивых женщин, ибо знаю, что сие для меня весьма опасно, — я на опыте убедился, что, коль загляжусь на красавицу, душа моя приходит в смущение; такими сетями уловляет сатана людей, его чуждающихся, дабы сделать нас своими рабами. Сие говорю я к тому, чтобы вы поняли, какую жертву принес я, предложив вам свой кров, — ведь лицо ваше представляет величайшую опасность для моей души, ибо прелестью своей очаровывает ее и покоряет; да не удивят вас эти слова, противоречащие моему сану, — я человек и, на миг забыв о нем, должен вам высказать все.
Лицо его зарумянилось как бы от стыда — которого в помине не было, — Руфина тоже постаралась изобразить смущение; только этого она и ждала, случай сам подставлял ей свой хохол, надо было немедля за него ухватиться, чтобы тем верней осуществить свой замысел, и она сказала:
— Хоть я не причисляю себя к тем, чья красота тревожит мужчин, признаюсь, брат Криспин, я вполне с вами согласна; да, могущество красоты столь велико, что даже я, женщина, чувствую восхищение и неодолимое влечение, когда вижу красивого мужчину; потому я не дивлюсь, что мужчины, влюбившись, забывают о благоразумии, ибо власть красоты, пленившей их душу, не знает пределов; не мудрено, что она покоряет даже тех, кто удалился от мира, — ведь они тоже не свободны от человеческих страстей. Тем более ценю я ваше гостеприимство, ежели, оказывая его, вы пожертвовали своим спокойствием; дорого бы я дала, чтобы не причинять вам таких тревог, но единственное, что я могу теперь сделать, — это оставить вас в покое и избавить от своего, тягостного для вас, присутствия, раз оно приносит вам столь большой вред; хочу лишь отплатить вам, пусть не равным благодеянием, но хотя бы равной откровенностью, и высказать, сколь сожалею, что вы поспешили удалиться от всего мирского, дабы жить в уединении; понимаю, это пошло на благо вашей душе, однако я еще вижу в вас достоинства, которые принесли бы вам любовь и уважение в миру, а пойти в отшельники вы могли бы и попозже.
Речи Руфины восхитили брата Криспина — не помня себя от радости, он осмелился ей сказать, что пленен ее красотой и что с минуты, когда она вошла в его келью, он утратил покой и влюбился в нее без памяти. Руфина не стала ломаться — она, мол, не может его винить за присущие человеку страсти, — и, имея в виду свои планы, подала кое-какие надежды, чем Криспин был весьма доволен.
Два следующие дня Руфина притворялась больной и не вставала с постели, а хозяин кельи ухаживал за ней с большим усердием и угощал всевозможными лакомствами, что приносили ему по ночам его друзья-приятели из братства Кака.[375]
Немалую дерзость выказала Руфина, решившись остаться наедине с мужчиной в столь глухом месте; отважилась же она на это, зная, как велика его любовь, — ведь когда любовь совершенна, ей присуща робость, ни один истинно любящий не дерзнет грубо оскорбить того, кого любит; так было и с Криспином; Руфина тешила его обещаниями — когда, мол, станет известно, что ее брата нет в Малаге, она будет более благосклонна, а пока она не чувствует себя здесь в безопасности, тревога мешает ей вполне оценить достоинства своего благодетеля, которых она изо дня в день находит в нем все больше. Такие речи ободряли брата Криспина; надеясь дождаться более явных милостей от своей гостьи, он обещал ей приложить все старания, чтобы через своих приятелей разузнать, находится ли еще ее брат в Малаге.
На третью ночь явились в келью Криспина три собрата по отмычке, закадычные его друзья, и принесли знатную добычу — только теперь удалось им совершить кражу, о которой они договаривались в лесу в ту ненастную ночь, когда их подслушал Гарай; принесли же они два кошелька со звонкими дублонами на сумму больше чем полторы тысячи эскудо. В ограблении им должен был помогать Криспин, ему надлежало тайно впустить их в дом, где он обычно получал милостыню, однако в ту ночь ливень помешал ему пойти в город, и дельце обделали только теперь с помощью мальчика, которого оставили в доме, с тем чтобы он в полночь отворил ворам дверь.
375
…друзья-приятели из братства Кака. — То есть из воровского братства. Как — легендарный вор и разбойник, похитивший быков Геркулеса (об этом эпизоде повествует VII книга «Энеиды» Вергилия). Имя Кака стало нарицательным.