Умнее оказался братец Бенкс, который тогда отрезал хвост у своей ученой лошади, опасаясь, что, когда она начнет крутиться на задних ногах, вонь, застрявшая в ее пышном густом хвосте, причинит вред его зрителям. Скажи я вам, сколько красноносых чиновников из коллегии герольдии и судейских с рубиновыми щеками унесла эта болезнь, — вы бы мне не поверили. Подобно тому как саламандра одним взглядом губит яблоки на дереве, — чиновник герольдии или судейский в то время отблеском своего огненного лица мог погубить человека даже на большом расстоянии. Есть на земле места, где нельзя укрыться от солнца в тени, — если бы diebus illis[423] так было и в Англии, начисто вымерло бы все потомство Брута.[424] Чтобы связать концы с концами, скажу: воздух, который вдыхали люди, был таким раскаленным, так обжигал, что даже самые достойные из них в те дни молили господа бога превратить их в коз, ибо козы дышат не только ртом и носом, но и ушами.
Но как бы они там ни дышали, я поклялся, что больше среди них не останусь. Под Теруаном я был наполовину в шутку солдатом, а теперь стал всерьез воякой. Итак, я со своим снаряжением переплыл пролив и, услыхав, что французский король дерется со швейцарцами,[425] изо всех сил поспешил к месту сражения, намереваясь встать на сторону сильного. На мое счастье или на беду (не знаю, как сказать), прибыл я, когда битва была уже окончена, и мне предстало ужасающее кровавое зрелище — множество павших с обеих сторон: здесь неуклюжий швейцарец валяется в луже крови, словно бык на навозе; там легкомысленный француз корчится и извивается на окровавленной траве, будто щука, только что извлеченная из реки. Вся земля была усеяна секирами, словно двор плотника щепками. Заваленное изувеченными трупами поле битвы напоминало болото в бесчисленных кочках.
В одном месте можно было видеть груду мертвецов, на которых навалился павший конь, придавив их, как надгробная плита, в другом — кучу тел, у которых вывалились наружу кишки и перепутались между собой, связав трупы в один клубок. И, подобно тому как римские императоры имели обыкновение привязывать обреченных на смерть пленников лицом к лицу к трупам, — здесь лежали полуживые среди изуродованных разлагающихся мертвецов. Любой из уцелевших мог бы получить для своего герба руку с мечом, ибо кругом валялось столько рук и ног, сколько не наберется и в день Страшного суда. Сам французский король немало пострадал, он был обрызган мозгами своих воинов, под ним было убито три скакуна, и он получил три удара копьем в грудь. Но под конец на помощь пришли венецианцы,[426] и гельветы, или швейцарцы, были разбиты, король увенчан лаврами победителя, мир заключен, и город Милан перешел к нему в знак примирения.
Война затихла, рассеялись шайки грабителей, что следуют издали за войском, словно вороны, слетающиеся на падаль, а я махнул в Германию, в Мюнстер, где в то время засел глава анабаптистов брат Джон Лейден,[427] восставший против императора и герцога Саксонского. Там я надеялся обосноваться на продолжительное время, полагая, что ни один город не захочет подвергнуться осаде, если только не рассчитывает ее выдержать. Тем не менее эти мюнстерцы проявили стойкость и остановили императора у своих стен на целый год. Они бы и дольше продержались, если бы их не стал одолевать царь-голод. Вслед за тем император, послав к ним гонцов, назначил день сражения, когда, как полагали эти еретики, они должны были принять крещение в собственной крови.
И вот настал день битвы; мясник Джон Лейден с победоносным видом выехал на поле; на шее у него был шарф, сшитый из полос материи, словно чехол для лука, на груди — крест, вытканный цветными нитями; вместо щита его плечи прикрывала круглая саржевая подушка — сиденье портного, — похожая на поднос для пивных кружек; вместо пики было у него шило, вместо копья — здоровенная дубина для битья подмастерьев; большущий ушат пивовара защищал его спину, подобно латам, а на голове вместо шлема был надет громадный сапог кверху подошвой, ощетинившийся гвоздями.
Его войско состояло сплошь из простых ремесленников — сапожников, кожевников и медников, иные из них были вооружены железными брусьями, другие топорами, либо шестами, на которых носят бадьи, либо навозными вилами, либо лопатами, либо мотыгами, либо деревянными кинжалами, либо теслами. Вооруженные получше размахивали старой ржавой алебардой, унизанной, на страх врагам, мотками пряжи. Там и сям можно было увидеть молодца, напялившего на голову изъеденный язвами железный шлем, служивший членам его рода добрых двести лет ночным горшком; у другого вместо доспехов висело спереди и сзади по сковороде, дабы защитить спину и живот, у третьего вместо нагрудника на брюхе болталась пара старых потрескавшихся сапог, служивших ему надежной защитой; четвертый нанизал на свой кушак множество жетонов, воображая, что, попади он в плен, враги примут медяшки за золото, и он купит себе жизнь. Все это были весьма благочестивые ослы и до тупости самонадеянные — они полагали, что им известны помышления господни не хуже, чем богачам; да, они запросто получали свыше откровения; божественные глаголы жужжали у них в ушах — точно пчела, залетевшая в ящик, и ежечасно долетали до них вести с небес, из преисподней и из неведомых земель. Ежели кто-нибудь навлекал на себя их неудовольствие, они обрекали его на вечное осуждение ex tempore[428]. Они хвалились, что между ними и апостолами нет ни на грош разницы: они, мол, такие же бедняки, такие же простые работники и так же вдохновлены свыше, — а господь не взирает на лица. Можно было, правда, усмотреть небольшую разницу между ними и апостолами: святой Петр носил меч,[429] а они считали, что обречен адскому огню человек, который ходит с кинжалом. Да, у анабаптистов до того прочно укоренилось это убеждение, что теперь, когда они вышли на бой, ни у кого из них не было клинка, даже ножа для чистки лука (так они боялись навлечь на себя погибель). Ни один человек, кроме судьи, не вправе, говорили они, обнажить меч; и в самом деле (чуть было не позабыл), Джон Лейден, их судья, носил на боку некое подобие ржавой шпаги, выступая эдаким молодцом. Да, теперь вспоминаю, — то была всего лишь рапира, и он нацепил ее, давая знать, что завладеет рапирами врагов, — он вообще любил изрекать двусмысленные прорицания. Quid plura?[430] Он подготовился к битве; говоря: «подготовился», я не имею в виду, что он построил свою рать в боевом порядке, — тут не было и речи о порядке, но, подобно тому как матросы просмаливают свою одежду, чтобы ее не продувало ветром, большинство этих вояк просмолили свою заплатанную одежду, чтобы ее не пробило копьем, — ведь этак легко себя обезопасить, не потратившись на латы. Но можно было сказать и в другом смысле, что он приготовился к битве, ибо он был готов удариться в бегство, в случае если потерпит поражение.
424
…начисто вымерло бы все потомство Брута. — Имеются в виду англичане. Брут — здесь: легендарный британский герой, по имени которого якобы названа Британия, внук Энея, бежавший из Италии и основавший на Британских островах Новую Трою — Лондон.
425
…французский король дерется со швейцарцами… — Французский король Франциск I (1515–1547), разбивший в сентябре 1515 года под Мариньяно армию, состоявшую из соединенных сил швейцарцев и итальянцев, возглавляемую миланским герцогом Максимилиано Сфорца. Швейцарцы потеряли в этом сражении около двенадцати тысяч человек. По заключенному после Мариньяно миру Милан отошел к Франции.
426
…на помощь пришли венецианцы… — В битве при Мариньяно на стороне французов выступила венецианская армия во главе с Бартоломео Альвиано.
427
…в Мюнстер, где в то время засел глава анабаптистов брат Джон Лейден… — Анабаптисты — перекрещенцы, наиболее радикальное течение сектантского типа в Реформации. Анабаптисты отрицали церковную организацию, иконы, таинства, обряд крещения, совершаемый в младенчестве, и настаивали на принятии человеком крещения в зрелом, сознательном возрасте. Анабаптизм ранее всего распространился в Германии, где после разгрома Крестьянской войны 1524–1525 годов начались преследования анабаптистов как со стороны католиков, так и со стороны протестантов. В начале 30-х годов центрами анабаптистского движения стали Северные Нидерланды и Вестфалия, где анабаптистам удалось захватить власть в Мюнстере и организовать «Мюнстерскую коммуну», просуществовавшую с 23 февраля 1534 по 25 июня 1535 года. Вождем коммуны был Иоанн Лейденский (Ян Бокелзон), который после захвата Мюнстера войсками мюнстерского епископа попал в плен и был казнен (1536 г.). При организации «Мюнстерской коммуны» анабаптисты изгнали из города всех, кто не разделял их убеждений, обобщили имущество и ввели ряд законов, касающихся распределения доходов. Подробное описание мюнстерских событий содержала «Хроника» Иоанна Филиппсона, прозванного Слейданом, английский перевод которой появился в 1560 году. Судя по всему, при описании Мюнстерского восстания Нэш следовал за Слейданом, хотя и допустил ряд отступлений и исторических неточностей. Так, описываемая им битва войска Джона Лейдена с имперскими войсками не имеет никакого отношения к Мюистеру и напоминает более всего сражение при Франкенхаузене, происшедшее 15 мая 1525 года между анабаптистами, возглавляемыми Томасом Мюнцером, и Фридрихом, герцогом Саксонским, также описанное у Слейдана. Таким образом, Нэш контаминировал два события, разделенные десятилетним промежутком времени. О вольном обращении Нэша с хронологией говорит также и то, что в рассказе Джека Уилтона никак не зафиксирован девятнадцатилетний промежуток времени, разделяющий Мюнстерское восстание и битву при Мариньяно.
429
Стр.426…Петр носил меч… — В Евангелии от Иоанна (XVIII, 10–11) повествуется о том, что когда отряд воинов явился в Гефсиманский сад, чтобы схватить Иисуса Христа, преданного Иудой, апостол Петр, «имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо».