Он внушал такой страх французскому королю Франциску Первому, что тот, дабы обуздать его язык, прислал ему огромную золотую цепь, составленную из звеньев в форме языков. Аретино замечательными доводами доказал человеческую природу Христа. Далее, подобно тому как Моисей создал Книгу Бытия, он создал свое Бытие, где изложил все содержание Библии. Он составил замечательный сборник, озаглавленный «I sette psalmi penetenziarii»[481]. Все почитатели Фомы Аквината не без основания любят Аретино, ибо он дал превосходное жизнеописание святого Фомы. Его перу принадлежит хорошая книга «La vita della vergine Maria»[482], правда несколько окрашенная суеверием, а также целый ряд других, упоминать о которых я не стану, дабы не утомить читателей. Если его обвиняют в непристойностях, то он может ответить вместе с Овидием: «Vita veracunda est, musa iocosa mea est» — «Я в жизни скромен, хоть игрив мой стих».
Коль скоро вы сведущи в истории, то назовите мне хоть одного крупного поэта, который в жизни своей хоть немного не ударялся бы в игривость. С вашего разрешения, этим грешил даже сам Беза.[483] Доколе существует мир, ты будешь жить, Аретино! Цицерон, Вергилий, Овидий, Сенека не были таким украшением Италии, как ты. Я стал почитать Италию даже выше Англии с тех пор, как услышал про тебя. Мир духу твоему, хотя мне думается, что столь всеобъемлющий дух и в ином мире не почил от трудов, но создает гимны в честь архангелов. Пуритане, извергните из себя и отбросьте прочь отраву своих скудоумных измышлений! Жаба раздувается от зловредного яда, а вы раздуваетесь от зловредных брожений, в ненависти вашей ни на одну драхму подлинного религиозного вдохновения.
Но моя основная тема подталкивает меня в бок. После моего освобождения обнаружилось, что Диаманта, красавица жена Кастальдо, ожидает ребенка; в это время в Венеции разразился ужасный голод, и то ли Кастальдо погубила его скупость, то ли его до смерти заела ревность, но — свидетельница тому святая Анна! — он весьма благочестиво испустил дух. Вслед за тем я обратился весьма учтиво к достопочтенному Аретино, прося его оказать мне одолжение и ссылаясь на уже оказанные им благодеяния. Без всякого шума и промедления он, несмотря на противодействие родни супруга Диаманты, добился для нее «Nunc dimittis»[484], и она смогла беспрепятственно соединиться со мной.
Очутившись на свободе и вступив во владение всем имуществом своего мужа, она наделила меня монаршей властью. Ей предстояло вскоре разрешиться от бремени, и, не желая оставаться в Венеции из боязни опозорить себя, она решила отправиться со мной в путешествие, предоставив мне везти ее, куда я захочу. Мне хотелось во что бы то ни стало объездить всю Италию. Итак, мы отправились вдвоем, а средств было достаточно, чтобы облегчить ее участь.
По настоянию Диаманты, щедро рассыпавшей деньги, я уехал, не простившись с моим господином: в свое время он возвел меня в сан графа, и теперь я не хотел отступаться от своего графства. Во всех городах, через какие мы проезжали, я выдавал себя за молодого графа Суррея. Я окружил себя такой пышностью, так роскошно одевался, держал столько слуг и пускался в такие расходы, что ни в чем не уступал моему господину: у меня был столь же величественный вид и я выражался столь же высокопарно.
Поскольку главной целью моего господина было посетить Флоренцию, то, лишившись меня, он без промедления отправился туда. По дороге он услыхал о появлении еще одного графа Суррея; дивясь, откуда у меня взялись такие деньги, он поторопился разыскать меня, дабы отделить тень от тела. Настиг он меня во Флоренции; я восседал в царственном облачении со своей куртизанкой за ужином, подобно Антонию, осушавшему с Клеопатрой кубки вина, в коем был растворен жемчуг. Граф вошел незаметно, без приглашения, пожелал нам доброго здоровья и спросил, угодно ли нам принять гостя. Мне было бы более по душе, когда б он спросил, не хочу ли я повеситься. Я знал, что он намеревается лишить меня титула, и у меня душа ушла в пятки.
Мой дух, паривший столь высоко, вдруг поник долу; и, подобно тому как юные сабинянки, захваченные врасплох воинами Ромула,[485] заливаясь краской, молили самого благородного из них о помощи, очутившись в не меньшей (а может, и большей) опасности, чем мы, моя кровь в испуге прихлынула к сердцу, вместилищу благородной графской крови, остро нуждавшейся в защите и поддержке.
483
Беза Теодор (1519–1605) — писатель, деятель Реформации (возглавил после Кальвина церковь в Женеве), переведший на французский язык псалмы для реформированного богослужения и создавший ряд драматических переработок ветхозаветных сюжетов. В юности Беза написал ряд фривольных стихотворений на латинском языке, от которых позднее отрекся.
485
…юные сабинянки, захваченные врасплох воинами Ромула… — Ромул — мифический основатель Рима. Согласно преданию, став царем Рима, Ромул, чтобы увеличить население города, пригласил на праздник соседей-сабинян; во время пира римские юноши похитили сабинских девушек и сделали их своими женами.