— В Петербурге выстрелом ранен министр просвещения Боголепов, — торжественно продекламировал Коростелев.
— Вот так да-а! — воскликнул Саламатин, вскочив с дивана, отчего посыпались на ковер с доски шахматные фигурки. — Такого мы, чёрт побери, давно не слыхали!
— Доигрались в солдатики! — язвительно и мрачно подал реплику Рощин, нагнувшись и подбирая шахматы. — Студентом, конечно? — спросил он.
— Студентом.
— Вот вам и марксизм! Если это не провокация, то признак неважный, — заметил адвокат. — Всё равно что назад к Адаму… По-моему, дурно пахнет…
— Да сами же ведь виноваты! — с азартом воскликнул Саламатин. — Ну сколько можно озорничать с молодежью! — Он вынул из кошелька деньги. — Посылай, Константин. Заработал! Так им, прохвостам, и надо! Pardon, madame![23] — спохватившись, поклонился он в сторону Анемаисы Адамовны.
— Я женщина, господа, и, по-моему, это ужасно: он стрелял, его будут вешать, другие опять стрелять, тех опять… — Она подняла руки, тонкими кончиками пальцев коснулась синих жилок на висках, отчего широкие бархатные рукава упали, обнажив ее прекрасные руки выше локтей, вся ее фигура при этом могла бы изображать статую скорби и почти что отчаяния. — По-моему, это ужасно! — повторила Анемаиса Адамовна. — Где будете пить, господа? — тут же переходя на любезный хозяйский тон, спросила она мужчин. — Я, Костя, сама пошлю за вином, — сказала она.
Решили пить в кабинете.
Адвокат за чем-то вышел, оставив гостей вдвоем.
— Митрофан, я к тебе п…припадаю с мольбой, — сказал журналист.
— Моли смело, — согласился тот. — Сторублевку довольно?
— Великого ты ума и талантов мужчина, но из классовых п…предрассудков п…переоцениваешь значение рублей, — возразил Коростелев. — Это, братец, дешевка. Мне надо устроить судьбу человека.
— Легального? — осторожно спросил Саламатин.
— Девушки. Ты, вероятно, слыхал, тут на днях отравилась. В газете было…
— Десять коробочек спичек изгрызла? Зубастая дева! Слыхал! Значит, жива! Очень рад. Чем могу ей помочь? Гимназисточка, кажется?
— Больше в гимназию ей не вернуться.
— Беременна?
— Чушь. Грязные сплетни. П…причина совсем не та. Я всё знаю. Было недоразумение на п…политической почве: её заподозрили в связях с п…полицией, но она оказалась чиста.
— Ну и что? В чем мой долг?
— Мать у нее вокзальная судомойка. Заставляет девчонку идти за п…полицейского пристава замуж: решила пожить на покое за зятем.
— Родительские права таковы извечно.
— П…по «Домострою».
— Ну да. А ты что же хочешь? На место, пристава?
— П…перестань б…безобразничать! Ты покупаешь газету. Я предлагаю её типографской корректоршей. Она уже раньше работала сдельно. Умеет…
— Бери под свою поруку. Наем сотрудников, меня не касается, — сказал Саламатин. — А я тебя в свою очередь прошу — помоги заманить в редакторы Рощина.
— Виктора Сергеевича?! Это, брат, да! Смелый шаг! — одобрительно отозвался Коростелев. — Ты, гляжу я, упорен! Сегодня уже говорили?
— Уперся!
— Я тебе подскажу способ: ты ему пригрози, что тогда пригласишь Горелова… Не выдержит! — уверенно обещал журналист.
— Слышу, Костя, слышу коварные планы, — входя, произнёс Рощин. — Я, господа, как вам известно, по убеждениям марксист, быть редактором в прессе, которая служит Капиталистам, никак не могу! Горелова можете приглашать. Этот либеральный индюк угодит и нашим и вашим. Он вхож к губернаторше, красавец, богат и честолюбив. Ему все равно. А я не могу продавать направление собственных мыслей…
— Позвольте, Виктор Сергеевич! — перебил Саламатин. — Ведь, насколько я разбираюсь в этих делах, направление газеты — это ее редактор, а не кассир. Вы поймите, я покупаю доходное предприятие, а вы, становясь редактором, делаете направление, ну, скажем, не социал-демократическое, но… Вот, например, вам Коростелев, — человек порядочный, прогрессивный, пишет фельетоны, рассказы. Можно прямо признать, что делает кое-какое полезное дело даже при сегодняшней редакции, которая его прижимает и давит. Вы даете простор ему. Вы даете коммерческую информацию, печатаете обзоры промышленности, освещаете рабочую и сельскую жизнь… в пределах, конечно, которые допустят цензура и губернатор.
— Виктор Сергеич! — вмешался Коростелев, которому осточертело обывательское болото слишком уж благонамеренной газетки, где он работал несколько лет. — Я полагаю, что Митрофан Прокофьевич тут в чем-то прав. Мы создаем, так сказать, беспартийный легальный орган левого направления… Попробуйте, а?!
— А как же с адвокатурой?! Каков я редактор, ещё неизвестно, а адвокат я все же ведь «кое-какой»! Как же мне отойти?! — взъелся Рощин.
— А зачем? — возразил Саламатин. — Подберите хороших помощников по газете. Я полагаю, что Костя…
Но Коростелев уже сам увлекся и опять перебил:
— Виктор Сергеич, ну начерно: приглашаем Лихарева, он поведет отдел экономики и земскую жизнь. Фотин даст материал по промышленности и защите труда. Доктор Зотов — санитарии…
— Постой, — остановил его Рощин. — А ты будешь сидеть моим помощником по редакции?
Это была уже почти капитуляция.
— Ну вот, как раз и шампанское вовремя! — радостно вскричал Саламатин.
— Караул! Обобрали! — завопил журналист. — Я только сейчас догадался, что буржуй меня объегорил: я думал, что он раскошелится за необычайную новость, а он тут подстраивал магарыч, хитрый бес!
— Прежде чем выпить бокал этого шипучего яда, я хочу знать: как будете вы нас обуздывать? Какой уздой? — спросил Рощин у Саламатина.
— Исключительно золотой уздечкой, как Сивку-Бурку, Виктор Сергеевич, — сказал Саламатин. — Проповедовать совершенство самодержавия и благость православия я от вас не потребую. Этого будет требовать губернатор и архиерей, а вы не давайтесь… На случай конфликта я буду вступаться. Штрафы, разумеется в допустимых размерах, пойдут из моей кассы. Впрочем, из вашей: касса содержится за счет моих и других объявлений, в которых, как я полагаю, нехватки не будет. Если получите прибыль, я участвую в половине. Убытки беру на себя целиком, чтобы не уменьшать оборотные средства…
— Насмотрелся ты, Митрофан, — сказал Коростелев, — в заграницах на заморских буржуев и хочешь поднять себе цену: я, мол, не только владелец заводов, строитель электрических станций, я ещё князь печати… знай наших! Виктор Сергеевич, прямо скажу: меня подмывает, а вас?
— Надо бы, Костя, ещё всё продумать, — уклончиво отозвался Рощин.
Освобожденная журналистом пробка с хлопом вырвалась из бутылки шампанского.
— Анемаиса Адамовна! Просим принять участие! — закричал Саламатин, выбегая из кабинета.
Он ввел хозяйку как-то по-детски, за руку.
Рощина, конечно, уже знала обо всём, понимала, что предложение Саламатина укрепляет роль её мужа в городе, одобряла его, но сделала вид, что ей ничего не известно.
— Греховное и кровавое у вас торжество. Не могу ликовать по поводу покушения, — сказала хозяйка.
— Да не о том идёт речь! Позвольте представить — новый редактор местной газеты Виктор Сергеевич Рощин. Знакомы? — поклонился Саламатин, шутливо рекомендуя хозяйке её мужа.
— Виктор?! Что слышу! — притворилась «мадам».
— Ну, положим, ещё не совсем… — пробормотал адвокат.
— За здоровье редактора! — возгласил Саламатин, передавая искрящийся бокал Анемаисе Адамовне. — Господа, за здоровье редактора новой газеты «Седой Урал»! Поэтичное названьице, а?! — с похвальбой повернулся он к Коростелеву.
— Вы думаете название изменить? — спросила хозяйка, отпивая шампанское. — Мне кажется, это неосторожно: подписчик консервативен. За переменой названия он увидит подвох и потребует деньги назад, — высказалась она, выдавая тем самым, что вопрос для неё не новость.
— Как говорится, деньги на бочку?! Не думаю, — возразил Саламатин. — Конкурентов на горизонте не обнаружено, кто уж выписал, тот не откажется! А мы дадим объявление: «С такого-то числа вместо газеты “Наш край” выходит газета “Седой Урал”. Условия прежние. Газета пополнится интересным отделом промышленной и торговой жизни. Два раза в месяц художественный рассказ, пять раз — фельетон, по воскресеньям — уголок юмора. Принимаются объявления по льготной цене».