– На том стоим, – гыкнул Шаланда, подсаживаясь. – Так и думал, что здесь вас найду… Ты телеграмму Барону отправил?
– Вчера еще, – кивнул Гога, мысленно перекрестившись. Потому как нарисуйся здесь Шаланда минут на десять раньше – во была бы картина маслом. А может, у комитетчиков заранее все просчитано было? С них, с чертей, станется.
– Сейчас тоже чего-нибудь на зуб кину, и поедем.
– Куда?
– На Рогожский. К Халиду. Его человек весточку прислал: рассчитался Вахтанг за шкурки.
– Вот это дело! – расцвел Казанец. – А мы тут как раз фарт обмывали. За тебя, за Барона пили. Кстати, помнится, ты обещал рассказать, как вы с ним познакомились.
– Ха. Это, други мои, такая история, что без стаканá не изложишь. – Шаланда машинально обернулся в поисках «человека», но запоздало вспомнил, что в «Праге» таковые не водятся. – Тьфу, черт! Забыл, что здесь всё через заднее место. Гога, не в службу – метнись, принеси мне борща, салатик какой, 150 и кружечку пивка.
Гога покорно поплелся на раздачу, хотя внутри него все так и клокотало: «Шестерку себе нашел? Тоже мне – человек и пароход!.. Ну-ну… Банкуй пока, Шаланда!.. Потом опосля поглядим, кто кому передачи носить станет…»
Коми АССР, Усть-Цилемский район, ИТЛ, март 1947 года
Этап от Воркуты до станции Печора по недавно отстроенной Северо-Печорской железной дороге оказался быстр, а потому неудобен: только разложились – сразу на выход. Пока их выгрузили на станции, пока посадили на корточки, пока не спеша суетился конвой, Барон осмотрелся. Медленно поводил глазами, шеей – нет, ничего особенного. Всё, как везде и всегда, – темно, ветер, грязно, мороз. На платформе несколько женщин усиленно делали вид, что не смотрят на сидящий этап. А ведь смотрят, и очень даже с любопытством. В свое время Барон много размышлял над тем, почему это этапы так притягивают взгляды людей? И пришел к выводу, что причин минимум две. Во-первых, это оборотная сторона недоверия к власти, к ее «справедливости». А во-вторых, как ни крути, – следствие отмеченной еще Достоевским жалостливости русского человека не только к преступникам, но и к военнопленным, и вообще ко всем страдальцам. Неспроста же на Руси заключенных в народе величали несчастненькими – «несчастненьких повели».
Когда всех затолкали, а последних буквально забили в автозак (особо при этом усердствовал старший сержант, остервенело утрамбовывавший пассажиров при помощи приклада карабина), Барон оказался притиснутым около клетки двери. После командного «поехали!» он тихонько заговорил с конвоиром:
– Старший сержант, ты что, в себе не уверен?
Конвоир вопросительно-свирепо глянул на него из-под кустистых бровей.
– Я говорю: ты в людях человеков-то видь.
Сержант угрожающе приподнялся было, но тут из-под полуприкрытых век Барона неожиданно блеснул такой взгляд, что конвоира словно финкой по лицу полоснуло. Он даже не понял, почему ему вдруг резко расхотелось взять этого парня за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтоб знал свое место…
До лагеря на ухабах доподпрыгивали быстро и столь же быстро и нервно оказались в зоне. Когда с мороза все попали в помещение ШИЗО и туда-сюда разобрались, Барон вновь начал приглядываться. И снова – нет, ничего особенного. Лагерь, он и есть лагерь. Для наблюдательных людей он прозрачен. И это хорошо. Ведь чем больше мы друг о друге знаем, тем нам… ну как минимум безопасней.
Уже на следующий день этапники переехали из ШИЗО в карантин – в небольшой отряд рядом с изолятором. Здесь их переодели и провели по зоне, организовав что-то вроде ознакомительной экскурсии. Заодно объяснили правила и порядки. Разумеется, исключительно официальные и персонально Барону оскомину набившие.
Тем же вечером Шаланда пробрался в отряд, в котором разместили новоселов. Надо сказать, что локальный режим в лагере был жестким, и посещение чужих отрядов грозило тремя сутками ШИЗО. Но после получения малявы очень уж хотелось поболтать. Да и в эту смену вахтеры из зэков, осуществляющие режим, подвернулись не паскудные. За курево вопрос можно было решить. Конечно, на следующий день стукачки в оперчасть всё одно донесут, что чужой отряд посещал такой-то. Но ведь в глаза у опера сексоты этого никогда не заявят, а посему: «Извиняйте, оклеветали, гражданин начальник!» Да и сами оперативники не шибко реагировали на подобные сигналы…
– …Правда, что с вашим этапом несколько жмуров пришло?
– Четверых профоршмачившихся зарезали. И это еще по-божески, потому что сук [13] ехало числом мало не в десять раз поболее, чем воров правильных. Те могли и ответить.
13
Термин «