А Сампса, прикрывая лицо от ветра, говорил:
— Не спи, хозяйка леса! Песни, добрая Миэликки[35]! Сжалься над сыном поляны! Над нарочитым этим сжалься!.. — говорил и тёр обмороженный подбородок. — Слышу: пахнет ягодами и мёдом. Пробуждается Миэликки! Скованы льдом ручьи и озёра. Обсыпаны снегом, спят дерева. Холодно! Холодно! А ты не спи, хозяйка Тапиолы! И ты, Тапио[36], лесной старик, не спи! Проясни над нами небо!
— Не слышу, что говоришь ты! — прокричал десятник.
Не отозвался Сампса, своё сквозь шум вьюги твердил:
— Проясни небо, Тапио! Дай силы коням, дай выдержки людям. Дай твёрдости копытам, дай мягкости тропе. Выведи, выведи из снежной круговерти. Пробудись, сжалься!..
Нечволод сказал совсем рядом:
— Гляди, уверенней кони пошли. А ты всё ворожишь, югорский колдун?.. — и засмеялся, хлопнув Сампсу по плечу.
Видно, сжалилась над сыном поляны и над нарочитым сжалилась добрая Миэликки, волшебным синим плащом махнула. Оттого ненадолго прояснилось небо, и ослабели лютые ветры. И Тапио-старик смилостивился: будто раздвинулся впереди непроходимый лес. Прорезались тропой кустарники. По гой тропе быстро прошли лошади, твёрдыми копытами прошли по мягкому снегу.
Нечволод указал рукой сквозь белёсую вьюжную пелену:
— Верно вывели кони. Но не к обозу, а к жилью, — огляделся десятник. — Живёт кто-то здесь наособицу.
На краю поляны стоял низкий сруб. Новый сруб из сосновых брёвен. Венцы мхом переложены, кровля односкатна, задняя стена до самого верха заметена снегом и до середины заметена дверь.
Спешились. Щитом отгребли от порога снег, широко распахнули дверь и... замерли во входе. Из лучинного полумрака настороженно смотрели на них шесть свейских конунгов. Смотрели и молчали.
Заметался под ветром, едва не погас слабый огонёк. Один из свеев прикрыл его ладонью. А Скегги-конунг сказал:
— Не держись, нарочитый, за меч. Входи! И пускай входит песнопевец.
Тогда снял Нечволод шапку, снял перевязь вместе с мечом, оставил всё у порога, а сам сел среди свеев. Также и Сампса.
Промолчали конунги, видя поступок Нечволода, ценя его доверие. И про себя подумал каждый, смог бы он так довериться?
Сказал десятник:
— Не своей волей к вам пришли. Навёл Хитрый — тот, что за спиной сучками стучит. Да и вы, думается, не своей волей ставили здесь сруб. Переждём непогоду и дальше пойдём.
— Зима, горесть змей[37]! — ответили ему.
Дали свеи строганины, дали чёрствого хлеба и воды. Не отвлекали разговорами, помнили обычай анта: «Пока гость ест, хозяин молчит». Ведь если заговорит хозяин, гость должен ему ответить, отвлечься от еды. А гость голоден... И конунги молчали, ждали времени. Глядя на Нечволода, удивлялись: «Смел этот нарочитый. И песнопевец возле него смел. Но песнопевцу известно: свей не причинит зла слагателю драп. А вот нарочитый славен! Не страшится того, что его же мечом его могут рассечь от темени до лона. Держится просто, без затей. Красин, уверен в себе. Таких любят девы. Его любят красавицы-антки».
Наконец выждали время. Скегги сказал:
— Рассуди нас, нарочитый! Эйвинд и Торгейр говорят, что видели в этих лесах следы Ётунов. Каждый след величиною с локоть. И говорят, что здесь страна их — Ётунхейм[38].
Торгейр-свей, за худобу свою прозванный Засухой, кивнул:
— И Олейв с нами!
Скегги продолжал:
— Ингьяльд же и Вальгард сказали иное: «Возле Бьярмаланда страна великанов». И я говорю с ними: нет в здешних лесах Ётунхейма! Нас мог бы Хадгар рассудить, но не вернулся ещё Ручей Фиорда. Скажи теперь ты, нарочитый.
Ответил Нечволод:
— Россказней много. Не верю им! Но говорят среди смердов валькирии, что в болотах змей Огневержец живёт, а в лесах действительно ходят великаны. И крадут те великаны лошадей. Однако, говорю вам, мало кто верит этому. И никто как будто не видел...
Тут Сампса возразил:
— Югры знают, югры видели! Здесь Манала, мрачные подземелья. В них Випунен-великан живёт. Кейтолайнена[39] страшнее! След его больше локтя. Югры видели! Ходит Випунен, лошадей крадёт и свистит. Очень многие этот свист слышали.
И песнопевец, хорошо умеющий подражать голосам всех зверей и птиц, сложив ладони у рта, просвистел так, как это делал Випунен.
Свеи переглянулись и побледнели. Сказали:
— Ётунхейм!.. И мы такое слышали.
Уже никто не возразил. Все вслушивались в шум ветра за стенами сруба. Что-то где-то будто прозвучало, может, поломанное ветром, упало со скрипом старое древо. Но каждый теперь мог сказать, будто только что слышал отдалённый протяжный свист Етуна...
35
38