Она верит в удачу, она знает, что должна воспользоваться покровом темноты и, главное, леса, чья добрая сень никого не осуждает и укрывает всех беглецов. Родители столько раз рассказывали ей о своем бегстве из России, об эпизоде с отцепившейся телегой. Бежать, выпутываться — это она умеет. Вдруг на обочине Мириам видит очертания какого-то животного и резко тормозит. Она останавливается — перед ней труп мертвой птицы, черная кровь вперемешку с раскиданными перьями. От зрелища смерти становится тревожно, как от дурного предзнаменования. Мириам укрывает лесной землей плотное, еще теплое тело, затем шепотом читает строки на арамейском, которым научил ее Нахман в Палестине, это кадиш скорбящих, и только произнеся ритуальные слова, она обретает силы снова пуститься в путь. Дочь птицы, она летит по узким тропинкам, прячется на опушках леса, пробираясь ловко, как звери, что встречаются ей на пути, — с ними она не одна, они — соучастники ее побега.
С первой дрожью воздуха, с первыми радужными проблесками зари Мириам наконец видит Зону Парижа. Она почти у цели.
— Так называемая Зона, — объясняет мне Леля, — изначально представляла собой огромный пустырь, окружавший Париж. Эспланада, простреливаемая в случае обороны французской артиллерией. Застройке не подлежит. Но постепенно здесь пустила корни нищета и все изгои столицы: типичные отверженные Гюго, семьи с кучей детей — все, кого вытеснили из центра Парижа масштабные стройки барона Османа, теперь ютились здесь в лачугах, деревянных хижинах или вагончиках, в сараях, тонущих в грязи и тухлой воде, в кое-как сбитых домиках. Здесь у каждого квартала была своя специализация: тряпичники селились в Клиньянкуре, уличные попрошайки в Сент-Уане, цыгане — в Леваллуа, обивщики мебели — в Иври, а еще — ловцы крыс, поставлявшие грызунов для опытов в лаборатории на набережных Сены. Собиратели белого помета сдавали его килограммами перчаточникам, а те использовали для отбелки кожи. В каждом квартале была своя община: итальянцы, армяне, испанцы, португальцы… Но всех их звали зонщиками или зонарями.
В час, когда Мириам проезжает сквозь черный пояс Зоны, здесь спокойно. В этом месте нет воды и электричества, зато много юмора: местные жители, растущие среди плесени, дают своим переулкам самые невероятные названия, скрещивают французское «рю» (улица) со всем, что угодно, и получается то улица Рюмка, то улица Рюшка, то Рюбенс, а то и Святая Рюсь. Шесть утра: питомцы Зоны закончили ночную работу, рабочие и ремесленники начинают трудовой день, наступает конец комендантского часа для тех, кто трудится в темцо-синих мундирах с галунами; на рассвете они отправляются в столицу, мечтая о кофе со сливками. Вместе с ними Мириам ждет, когда откроется застава — ворота Парижа, и едет вперед, затесавшись в толпу велосипедистов, которые старательно соблюдают правила движения на столичных улицах. Нельзя выпускать из рук руль. Нельзя совать руки в карманы. Нельзя убирать ноги с педалей. Уступать дорогу транспортным средствам с номерными знаками WH (наземные войка вермахта), WL (воздушные войска), WM (флот вермахта), SS (СС) или POL (полиция).
Мириам пересекает почти пустой Париж, где редкие прохожие спешат, словно вжимаясь в стены. Красота города возвращает ей надежду. Наступающий день стирает прежние мысли, а свежесть летнего утра отгоняет ночной мрак.
«Как я могла вообразить, что брата и сестру отправят в Германию? Это абсурд. Они же несовершеннолетние». Мириам вспоминает, что однажды ночью в их доме в Булони, первом доме, где семья поселилась, вернувшись из Палестины, ее сестра все никак не могла заснуть из-за паука, висевшего над кроватью. А утром разглядела: жуткое чудище оказалось всего лишь обрывком нитки с узлом на конце. «Все они такие, наши страхи, — какие-то пустяки, которые в темноте силой нашего воображения обрастают шерстью», — говорит себе Мириам. И утро прогоняет безумные тревоги ночи.
Мириам проезжает мост Конкорд в сторону Сен-Жерменского бульвара. Она не смотрит на огромный транспарант на фасаде Бурбонского дворца: «Deutschland siegt an allen Fronten»[2], украшенный огромной буквой V, означающей победу. Она по-прежнему верит, что родители сумеют вернуть Жака и Ноэми домой прежде, чем их отправят в Германию. «Когда обнаружится, что брат с сестрой практически ничего не умеют делать руками, немцы отправят их восвояси», — говорит она себе для бодрости.