Но он ничего не говорил; он просто стоял рядом, поддерживая ее за руку и глядя, как уезжает прочь такси.
— Ах, это ты, — слабым голосом произнесла Янси. — Какая удача, что ты как раз ехал мимо! Я, как последняя дура, забыла в «Ритце» кошелек! Я делаю так много глупостей…
Скотту вдруг стало весело, и он рассмеялся. Сверху падали снежинки, и, чтобы Янси не упала в слякоть, он взял ее на руки и понес к своему такси.
— Так много глупостей… — повторила она.
— Сначала в «Ритц», — сказал он шоферу. — Нужно забрать чемодан!
Ночная любовь
От этих слов Вэл затрепетал. Они пришли ему в голову в свежий, залитый солнцем апрельский день, и он принялся повторять их про себя, снова и снова: «Ночная любовь, ночная любовь…» Он произносил их на трех языках — по-русски, по-французски и по-английски — и решил, что лучше всего они звучат по-английски. В каждом языке они означали любовь и ночи по-своему: по-английски ночь была самой теплой и мягкой, с тончайшими прозрачными брызгами звезд… И любовь по-английски казалась самой хрупкой и романтической: белое платье и неясные очертания лица выше, а глаза — будто светящиеся омуты… А если добавить, что думал он все-таки о французской ночи, то станет ясно, что придется мне вернуться и рассказать все сначала.
Вэл был наполовину русский, наполовину — американец. Его мать — дочь того самого Морриса Хэзилтона, который помогал финансировать Всемирную выставку в Чикаго, в 1892 году[4], а отец его — см. «Готский альманах»[5], издание 1910 года — князь Поль-Серж-Борис Ростов, сын князя Владимира Ростова, внук великого князя — «Серж Грозный» — и двоюродный брат в третьем ряду родословной самого царя. Очевидно, что все с этой стороны производило глубокое впечатление: и дворец в Санкт-Петербурге, и охотничий замок вблизи Риги, и надменно возвышавшаяся на берегу Средиземного моря вилла, больше похожая на дворец. Именно на этой вилле в Каннах Ростовы проводили зиму, но никто и никогда не осмелился бы напомнить княгине Ростовой, что оплачивалась вся эта роскошь на Ривьере — начиная с мраморного фонтана (по Бернини[6]) и вплоть до отделанных золотом «кордиалов»[7] (после обеда) — американскими долларами.
В праздничную эпоху накануне войны русские на континенте жили, конечно, весело. Из трех наций, избравших для своих увеселений декорации Южной Франции, лишь они умели легко и непринужденно жить на широкую ногу. Англичане были чересчур практичны, а у американцев — хотя они тоже не считались с расходами — отсутствовали традиции по части романтики. Зато русские… Это были люди преисполненные величия, словно римские патриции, да еще и богатые! К прибытию Ростовых в Канны в конце января все рестораторы телеграфировали на север, чтобы узнать, какие марки шампанского в этом сезоне жалует князь, а ювелиры снимали с витрин самые роскошные вещи, чтобы показать их ему — но не княгине! — приватно; в местной русской церкви устраивали генеральную уборку, после чего весь сезон она стояла по-праздничному украшенной — вдруг князю вздумается зайти за православным прощением своих грехов? Даже Средиземное море весенними вечерами послушно окрашивалось в насыщенный винный цвет, а по акватории неторопливо и изящно курсировали рыбачьи лодки с алыми, словно грудки снегирей, парусами.
Юный Вэл смутно понимал, что все это было для него и его родных. Этот белый городок у моря был привилегированным раем, в котором он мог делать все, что ему заблагорассудится, потому что он был богат и молод, а в его венах текла голубая кровь Петра Великого. В 1914 году, когда начинается эта история, ему исполнилось семнадцать, но он уже успел вызвать на дуэль молодого человека старше себя на четыре года, и чуть выше лба прямо над красивым лицом у него на память остался небольшой, не зарастающий волосами, шрам.
Но ближе всего его сердцу была ночная любовь. Смутная и манящая греза — нечто, что произойдет с ним в один прекрасный день, нечто необыкновенное и несравненное. Ничего больше он рассказать бы не смог — только то, что там присутствовала прекрасная незнакомка и что все должно было случиться на Ривьере, под Луной.
Самое странное во всем этом было не то, что в нем поселилась такая волнующая и при этом практически духовная жажда романтики — ведь у всех юношей, обладающих хоть каплей воображения, имеются такие мечты; странно то, что все это произошло на самом деле. Произошло столь неожиданно, что возникла такая путаница впечатлений и эмоций, обрывков загадочных фраз, сорвавшихся с его губ, видений, звуков, мгновений, являющихся, пропадающих, уходящих в прошлое, — что он едва смог понять хоть самую малость. Возможно, именно эта неясность и сохранила все в его сердце и не позволила ему ничего позабыть.
4
Всемирная выставка проводилась в Чикаго в 1892–1893 годах по случаю 400-летия открытия Америки.
5
Самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, издавался ежегодно в Германии вплоть до 1944 года на немецком и французском языках, включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.
6
Бернини, Джованни Лоренцо (1598–1680) — итальянский архитектор и скульптор, работал в стиле барокко, автор масштабных работ, в том числе римских фонтанов «Четырех рек» и «Тритон».