Всю ту весну его окружала атмосфера любви — например, опрометчивые и многочисленные романы отца, о которых Вэл узнавал то случайно, подслушав сплетни прислуги, то совершенно явно — неожиданно наткнувшись на свою американскую матушку, истерически ругавшую висевший на стене гостиной портрет отца. Облаченный в белые форменные рейтузы и отороченный мехом гусарский доломан[8], отец безмятежно смотрел с портрета на свою жену, будто говоря: «Дорогая, неужели ты думала, что вышла замуж за духовное лицо?»
Вэл тогда удалился на цыпочках — удивленный, смущенный и взволнованный. Нет, сцена не поразила его, как могла бы поразить обычного американского юношу его возраста. Он давно уже знал, как живут богачи на континенте, и осуждал своего отца лишь за то, что тот заставил мать плакать.
Вокруг была только любовь — любовь непорочная и любовь недозволенная… Прогуливаясь в девять вечера по набережной — звезды светили ярко, словно соревнуясь с уличными фонарями, — он ощущал любовь на каждом углу. С открытых террас кафе, оживленных яркими красками последней парижской моды, доносились сладкие и пикантные ароматы цветов, шартреза[9], черного кофе, табака, и в этой гуще он улавливал еще один запах — таинственный и волнующий аромат любви. Руки за белыми столиками дотрагивались до сиявших бриллиантами пальцев. Яркие платья касались белых сорочек, зажигались, слегка подрагивая, спички, медленно прикуривались сигареты… На другой стороне бульвара под темными деревьями фланировали со своими невестами не столь изысканные молодые французы, работавшие в лавках Канн, но юные глаза Вэла редко обращались в ту сторону. Роскошь музыки, буйство красок и приглушенные голоса — все это было частью его грезы. Все это — непременные атрибуты ночной любви.
Но, напуская на себя слегка суровое выражение, которого окружающие обычно ждут от молодого русского джентльмена, гуляющего в одиночестве по улицам, Вэл ощущал грусть. Апрельские сумерки сменили мартовские, сезон почти закончился, а он так и не нашел того, что должно было следовать из тепла весенних вечеров. От заката и вплоть до отхода ко сну за всеми девушками шестнадцати и семнадцати лет, с которыми он был знаком, тщательно присматривали — не забывайте, дело было в довоенные времена — а все остальные, что с радостью пошли бы с ним на прогулку, лишь оскорбляли его романтические устремления. Так и проходил апрель — сначала неделя, потом вторая, а затем и третья…
Он играл в теннис до семи, затем еще с час слонялся у корта, так что была уже половина девятого, когда усталая лошадка втащила наемный экипаж на холм, где сиял фасад виллы Ростовых. На дорожке перед домом горели желтые фары лимузина матери; в освещенном дверном проеме появилась княгиня, на ходу застегивая перчатки. Вэл сунул два франка извозчику и пошел к матери, чтобы поцеловать ее в щеку.
— Не трогай меня! — затараторила она. — У тебя в руках только что были деньги!
— Но не во рту же, мама! — с юмором парировал Вэл.
Княгиня недовольно посмотрела на сына.
— Я рассержена, — произнесла она. — Почему ты сегодня так поздно? Мы едем ужинать на яхту, и ты тоже должен был ехать с нами.
— На какую яхту?
— На американскую.
Всегда, когда речь заходила о ее родной стране, в голосе княгини слышалась легкая ирония. Ее Америкой был Чикаго девяностых годов, который она представляла чем-то вроде обширного верхнего этажа с мясной лавкой над бойней. И даже распущенность князя Поля казалась не столь уж высокой ценой за то, чтобы оттуда сбежать.
— Яхт там две, — продолжила она, — и мы пока не знаем, на какую нам надо попасть. Из приглашения непонятно. Вопиющая небрежность!
Американцы… Мать приучила Вэла смотреть на американцев свысока, но ей так и не удалось вселить в него неприязнь. Американцы уделяли внимание человеку, даже если ему было всего семнадцать лет! Ему американцы нравились. И хотя он считал себя русским, примесь в крови все же была — в идеальной пропорции, как у знаменитого мыла[10], те самые девяносто девять и три четверти процента чистоты.
8
Короткая куртка, со стоячим воротником и шнурами, также называлась «венгерка»; была частью форменной одежды русских гусар.
9
Французский ликер, обладает уникальным зеленым цветом и ароматом благодаря настою из 130 трав.
10
Речь идет о марке мыла Ivory, рекламный слоган которого: «Чистота 99 и три четверти процента».