Миссис Шварц, с извиняющимся видом, подошла к Фифи.
— Джон ушел, — объявила она. — Он опять за свое!
Фифи вскрикнула от досады.
— Он дал мне слово чести, что никуда не пойдет!
— Тем не менее, ушел. Я заглянула в его комнату, шляпы нет. Видимо, дело в шампанском, которое он пил за обедом. — Она повернулась к маркизу. — Джон совсем не плохой мальчик, но очень, очень слабовольный!
— Видимо, мне нужно за ним поехать? — смиренно спросила Фифи.
— Очень не хотелось бы портить тебе настроение, но я не знаю, что еще можно сделать? Возможно, этот джентльмен съездит с тобой? Видите ли, Фифи единственная, кто может с ним справиться. Отец его в могиле, а парня способен приструнить только мужчина!
— Это точно! — произнес Боупс.
— Сможете меня отвезти? — попросила Фифи. — Это недалеко, кафе в городе.
Он с готовностью согласился. Они вышли на улицу; стоял сентябрьский вечер, из-под горностаевого манто пробивался аромат ее духов, и она объяснила:
— Его прибрала к рукам какая-то русская; говорит, что графиня, а у самой всего одна чернобурка, которую надевает ко всему! Брату лишь девятнадцать, поэтому всякий раз, как он выпьет пару бокалов шампанского, то начинает кричать, что женится на ней, а мама беспокоится.
Как только машина начала взбираться по идущей вверх дороге к городу, рука Боупса нетерпеливо обняла ее за плечо.
Через пятнадцать минут автомобиль остановился, не доезжая нескольких кварталов до кафе, и Фифи вышла из машины. Лицо маркиза теперь было украшено длинной и неровной царапиной от ногтя, тянувшейся по диагонали вдоль щеки, затем несколькими неглубокими порезами, пересекавшими нос и завершавшимися чем-то вроде вокзального скопления железнодорожных путей на нижней челюсти.
— Не люблю, когда люди себя так глупо ведут! — объяснила Фифи. — Ждать не нужно. Мы уедем на такси.
— Ну, подождите! — в ярости воскликнул маркиз. — И это от столь вульгарной маленькой особы вроде вас? Да, мне рассказывали, что вы — посмешище всего отеля, и теперь я отлично вижу, что имелось в виду!
Фифи торопливо пошла по улице и вошла в кафе, задержавшись в дверях, пока не увидела брата. Он был точной копией сестры, за исключением присущего ей тепла; в тот момент он, довольно пьяный, сидел за столиком с каким-то болезненным эмигрантом с Кавказа и парой чахоточных сербов. Фифи дождалась, пока ее настрой достигнет руководящего уровня, а затем прошла по танцевальной площадке, привлекая всеобщее внимание своим великолепным черным, словно грозовая туча, платьем.
— Джон, меня прислала мама! Надевай пиджак.
— Ох, да что ее опять беспокоит! — сказал он с отсутствующим взглядом.
— Мама сказала, чтобы ты шел со мной.
Он неохотно встал. Сербы тоже встали; графиня даже не пошевелилась; ее глаза, глубоко посаженные в высокие монгольские скулы, не отрываясь, смотрели в лицо Фифи; голова низко склонилась, утопая в черно-буром меху, на который, как это хорошо знала Фифи, ушли все выданные брату за последний месяц деньги. Пока Джон Шварц стоял, неуверенно покачиваясь, оркестр заиграл «С ног до головы»[29]. Окунувшись в воцарившуюся за столиком суматоху, Фифи вынырнула, крепко сжимая брата за руку, и повела его в гардеробную, а затем вывела на улицу, к стоянке такси на площади Св. Франсуа.
Было поздно, вечер кончился, день рождения прошел, и по пути обратно в отель — Джон тяжело навалился ей на плечо — Фифи внезапно почувствовала уныние. Из-за отменного здоровья ее никогда не мучили сомнения, да и те условия, в которых так долго прожило семейство Шварц, этому способствовали — в общем, Фифи не видела никаких недостатков ни в обществе, ни в окружении отеля «Труа-Монд», и все же вечер почему-то не удался. Разве у английских лордов принято нападать на девушек вроде мисс Ховард в автомобилях? Да разве бывает, что вечера хоть иногда оканчиваются на «высокой ноте», а не плавно перетекают куда-нибудь в бар? Ведь каждый день после десяти она ощущала себя единственным живым человеком в обществе призраков, которые окружали ее в форме абсолютно неосязаемых фигур, удаляясь всякий раз, стоило ей лишь протянуть руку…
Швейцар помог Джону войти в лифт. Войдя за ним, Фифи с опозданием заметила, что в кабине уже находились две дамы. И не успела она вытащить оттуда брата, как обе дамы протиснулись мимо нее, словно опасаясь заразы. До Фифи донеслось «О боже!» миссис Тейлор и «Какая мерзость!» миссис Ховард. Лифт отправился наверх. Фифи не дышала, пока лифт не остановился на их этаже.
29
Песня из кинофильма «Голубой ангел», исполненная Марлен Дитрих в роли Лолы-Лолы, после которой актриса завоевала бешеную популярность и стала «секс-символом» 1930-х годов.