На седьмой день нас разбудил треск костра у стен замка. Последние капли моря вытекли наконец из плетеной туши, и Саламандра подожгла то, что осталось. Диоген долго и испуганно скулил, безутешно прижимаясь к моим ногам.
Я изучала записку, оставленную у нашей постели. Скупые каракули сообщали, что киту нельзя позволять и дальше разлагаться и что от него нужно избавиться.
– Она не столько пишет, сколько выжигает слова на бумаге, да? – заметила я.
В свете костра мы оплакивали утрату того странного мира, который мельком увидели, но не вполне поняли и продолжали старательно переносить его образ на бумагу. Но даже тогда моя память оказалась смутной и недолговечной. Я заметила расхождения между своими записями и записями брата Кэтрин Хелстон.
И все же, несмотря на тяжесть на сердце, это были, возможно, самые счастливые наши дни, полностью занятые работой и друг другом.
Глава 32. Шествие сезонов
Говорят, что пруссаки работают на объекте Labyrinthus Noctis[91] близ Шварцвальда, обширной подземной железнодорожной развязке, которая управляется заводным механизмом, разработанным бесценным герром Беккером[92] из Вены. Похоже, они восприняли как вызов общепринятую ныне аксиому, что до Аркадии лучше всего добираться на корабле. Открытое море предоставляет обширные возможности для необходимой дезориентации, ибо странная география Фейриленда такова, что добраться до него могут только те, кто действительно потерялся. Не имеет значения, где вы заблудились, будь то вересковые пустоши Йоркшира или пустыни Монголии, но подлинное смятение жизненно необходимо, и в этом кроется неудача сонма исследователей, пытавшихся пойти по стопам капитана Кука. Многие звери, даже неразумные на первый взгляд вьючные животные, обладают необычайно хорошим чувством направления.
Labyrinthus Noctis обладает, как говорят, уникальным механизмом, работа которого становится непредсказуемой благодаря использованию множества шарикоподшипников, падающих на доски, утыканные колышками. И как таковая, степень потерянности может варьироваться простой корректировкой их распределения.
В настоящее время нет никаких доказательств того, что прусские локомотивы успешно достигли Аркадии.
Время в Гефсимании шло, а мы все ждали ответа Бледной Королевы. Взмахи маятника становились все короче, дни – темнее, а ночи – светлее. Даже в полночь небо оставалось туманно-серым.
Мы были в саду – брат Кэтрин Хелстон снова уговорил меня выйти из комнаты.
Небо затянули облака, от которых слабел и без того прохладный солнечный свет. Неприступные стены замка с их анахронизмами укрыло сумрачными тенями.
Обещанный пикник прервался, когда я заметила в саду незнакомца с кистью в руке. Он был очень высоким и неуклюжим, а когда пробирался через клумбы, отбрасывал длинную паучью тень. Плащ из лохмотьев и осенних листьев, накинутый ему на плечи, волочился по траве, оставляя за собой полосу бурых переломанных стеблей. Незнакомцу приходилось низко наклоняться, чтобы мазнуть кистью по каждому цветку.
– Простите, – сказал мистер Бенджамин, заметив нас, – но Саламандра ужасно обращается с растениями. Вы же знаете, она ненавидит деревья. И фрукты. Очень длинная история, не стоит даже рассказывать. Вот я и позвал старого приятеля.
– Старого приятеля? – переспросил брат Кэтрин Хелстон.
– Нового приятеля, – мистер Бенджамин вздрогнул и с тревогой посмотрел на то, что новоприбывший делал с его драгоценными цветами. – Не хотел ждать, пока начнутся ярмарки, тогда было бы слишком поздно. В любом случае сезонная работа. Сама себя она не сделает.
Руки незнакомца двигались странно, неестественно, обладая той неправильностью, которая свойственна лишь суетливым паукам и длинноногим поденкам. От мазка кисти цветы заметно поникли. Второй мазок был намного легче, он касался краев лепестков, добавляя им коричневую сухую кромку.
Именно тогда я поняла, в чем заключается странность рук незнакомца: на каждом из его пальцев был дополнительный сустав.
Заметив, что одна клумба готова, мистер Бенджамин подошел к ней со своими садовыми ножницами и начал методично обрезать только что увядшие цветы.
92