– «Открою уста свои в притчах, произнесу гадания, скрытые от создания мира» [48].
Лаон начал с просьбы не забывать о парадоксальной природе притч, о том, то они загадочны по замыслу и все же предназначены передавать таинственное со всей ясностью. Иисус однажды объяснил, что это так, поскольку иные, смотря, не видят, слушая, не слышат.
– «Царство Небесное как закваска, которую женщина смешала с тремя мерами муки, чтобы вскисло все тесто» [49].
Мне не хватало проповедей брата, сдержанной интонации его голоса и красоты его фраз. В детстве я считала его великим оратором и требовала, чтобы он озвучивал генералов наших игрушечных армий и разыгрывал монологи моего сочинения.
И все же, услышав Лаона вновь, я почувствовала невыразимую грусть.
Аркадия его изменила. Возможно, это была просто тревога или желание умерить свою назидательность, но вместо утешающей мягкости в голосе брата звучала горечь.
– «Еще Царство Небесное подобно купцу, который ищет прекрасный жемчуг. Найдя драгоценную жемчужину, он продает все, что имеет, ради того, чтобы купить ее одну» [50].
Расплывчатый характер притч не позволял Лаону держаться четкой линии. Брат владел предметом, но говорил пространно. Слишком уж многое ему хотелось сказать. Слишком долго он оставался наедине со своими мыслями. В один миг Лаон цитировал Беду [51], а уже в следующий – Аквинского[52]. Делал кальвинистские отсылки на порицание и предопределение, а затем приводил ньюменовские[53] аргументы в пользу телесных лишений и наказаний.
– «Еще Царство Небесное подобно сети, опущенной в озеро, в которую попало много разной рыбы. Когда сеть наполнилась, рыбаки вытащили ее на берег. Потом они сели и отобрали хорошую рыбу в корзины, а плохую выбросили. Так будет и в конце мира. Придут ангелы, заберут злых из среды праведных и бросят их в пылающую печь, где будет плач и скрежет зубовный» [54].
Я остро сознавала, что подпитывающая его красноречие страсть черпается из тех глубин, где обитают порывы ненасытной жажды и тревожных стремлений. Всегда ли он был таким, а я просто этого не замечала, или годы миссионерской работы пробудили в нем подобные движения души? Ответа у меня не было.
– «Царство Небесное можно сравнить с горчичным зерном, которое человек взял и посеял в поле. Хотя горчичное зерно и самое маленькое из всех семян, но когда оно вырастает, то становится больше огородных растений и превращается в настоящее дерево, так что даже птицы небесные прилетают и вьют гнезда в его ветвях» [55].
Брат закончил притчу о горчичном зерне и заговорил о птицах, что гнездятся среди ветвей дерева, которое выросло из этого зерна. Многие догадывались, кого имел в виду Иисус, и многие же уверяли, что это не имеет значения.
Глядя Маб прямо в глаза, Лаон произнес:
– Но в отличие от всех прочих, кто задавался этим вопросом, я вижу перед собой настоящее собрание сов.
На мгновение воцарилась тишина, мой брат дал своим словам время улечься в головах. Мистер Бенджамин, благоговейно сидевший рядом со мной, разжал руки, чтобы перекреститься, и поднял глаза к небу. Лаон отыскал для фейри место в Библии, и не в далекой древности, не среди ангелов и демонов, а в притчах самого Иисуса. Это была по-своему сильная и убедительная правда.
Маб запрокинула голову и расхохоталась.
Звук ее смеха заполнил каждый закуток и закоулок крошечной часовни. Извиваясь, прокрался мне под кожу. Отдаваясь эхом, сотряс каменные фундаменты и завибрировал в моих костях, точно нота в камертоне.
А затем оборвался.
Не сводя глаз с моего брата, Бледная Королева широко улыбнулась, обнажив зубы, и спросила:
– Что теперь, смертный?
– М-мы споем, – Лаон сглотнул.
Он надеялся, что никто не заметит его заикания, но фейри уже склонялись друг к другу. Над скамьями волной прокатились пересуды, перебегая от прикрытых крыльями клювов к заслоненным ладонями песочным ртам.
Глава 18. В силках
51
52
53