Из царств и фейри, и людейГремят хвалы Царю Царей.Иисус – наш Бог и Господин,Так пропоем Ему: Аминь![56]
Возможно, одним из самых интересных поводов для исполнения этого гимна стало великое для островов Южного моря событие, когда недавно обращенный в христианство король Сиаоси дал своему народу новый свод законов и заменил им языческую форму правления. В Троицын день 1831 года под раскидистыми ветвями баньяновых деревьев собрались для богослужения около пяти тысяч туземцев с Тонга, Фиджи и Самоа. Первым среди них сидел сам король Сиаоси, а вокруг него расположились старые вожди и воины, а также великодушные агенты компании Южных морей.
Кому, как не им, было понять смысл слов поэта? Ибо они были спасены от тьмы язычества и людоедства и впервые встретили день под сенью христианских законов, христианского короля и Самого Христа, господствовавшего в сердцах большинства присутствующих. Это действительно было царство Христа на земле.
Джозеф Хейл. Гимны древние и современные, снабженные биографиями, историей, происшествиями и подробностями частной жизни
После гимна настало время причастия. Лаон благословил хлеб и вино и призвал Божественное присутствие. Это напомнило мне о временах, когда он проводил службы в нашей лишенной всякой пышности церкви. И о том, как всякий раз накануне он в тревоге репетировал свою проповедь. Мерный ритм обряда принес мне утешение, и я почувствовала себя как дома.
– «Я – живой хлеб, пришедший с небес. Кто ест этот хлеб, тот будет жить вечно. Этот хлеб – тело Мое, которое Я отдаю ради жизни мира» [57].
Это было зеркальным отражением обещания, что дал Сын Божий, воссозданием той сцены. Я всегда представляла, как Он в отчаянии украдкой ищет то, на чем можно дать священный обет. Так мы с Лаоном давали клятвы на охапках сорванного вереска. Но, возможно, подобное предположение было слишком человеческим. Адам был изгнан из сада из-за кусочка запретной пищи, и, наверное, правильно, что обратно нас должен вернуть кусочек пищи священной.
А потом… случилась заминка. Руки Лаона дрогнули, а Бледная Королева рассмеялась, на этот раз гораздо веселее и беспечней.
– Вы позабыли про соль, преподобный Хелстон? – раздался ее голос.
Я не стала оборачиваться, но ясно представила себе ее насмешливую улыбку. Остальные фейри не восприняли слова Королевы как намек на то, что им следует присоединиться к ее веселью, поэтому пока Маб ждала от моего брата ответа, в часовне царило напряженное молчание.
Лаон ничего не сказал, но когда посыпал солью тело и кровь Господа нашего, его руки дрожали. Это было посягательство на святое, но, увы, оно было необходимо. В конце концов, священные дары – всего лишь вино и хлеб. Они ничем не отличаются от нашей каждодневной пищи, а для веры законы Аркадии исключений не делают.
Чтобы принять причастие, вперед вышли только я и мистер Бенджамин.
После службы мы с братом так и не повидались.
Бледная Королева, проявив даже излишнее внимание, пригласила меня на чай. Маб настояла, чтобы один из безмолвных совиноглазых слуг в развевающихся одеяниях позаботился обо мне и проводил в ее покои, пока сама она еще раз поблагодарит своего ручного миссионера.
При словах «ручной миссионер» я ощетинилась, но поправлять не стала.
Молчаливый слуга положил когтистую руку мне на плечо и повел в комнаты Маб. Всю дорогу он молчал, а его тяжелые одежды не шелестели на ходу, и ноги не стучали по половицам. Я слышала лишь гулкое эхо собственных шагов. Меня словно провожала тень.
Дверь распахнулась, и за ней оказалась просторная комната, тон которой задавала кровать из темного палисандрового дерева под экстравагантно задрапированным балдахином. Резное основание кровати имитировало опавшую листву и было раскрашено в золотой и медный цвета. Тяжелыми складками ниспадал парчовый балдахин, а его узор наводил на мысль о пронизанных прожилками листьях. Картину довершали сучковатые, похожие на стволы деревьев, стойки. На них даже изобразили кору, словно дерево притворялось самим собой.
В отличие от богатых тканей балдахина, простыни были самыми незатейливыми – белый лен, отороченный выцветшими зелеными лентами. Скомканные простыни казались сброшенным коконом.
Я вспомнила, как украшала зелеными лентами наши старые простыни. Те были из приданого матери, и когда Лаон получил их в наследство, я из сумасбродной прихоти пришила к ним ленты, которые вплетала в волосы, бегая по пустошам. А брат постоянно пытался выхватить их, пока мы катались по вереску.