– Я вот что подумал, мисс Хелстон, – чересчур громко произнес мистер Бенджамин. – Раз уж ваш брат занят другими делами, могу я побеспокоить вас своим вопросом?
– Если желаете… – ответила я. – Но… как вы сказали? Мой брат занят?
Он пожал плечами:
– Уверен, что там важные духовные дела. Со вчерашнего дня. Вероятно, еду ему приносит Саламандра. – Гном сам себе пылко закивал, отчего очки сползли на кончик носа и пришлось снова их поправить. – Да, вероятно.
– Понятно… – Я нахмурилась, горло сдавило беспокойство. – Мне нужно к нему сходить.
– Но мой вопрос, – настаивал мистер Бенджамин. – Сестра вместо брата. Отражение может ответить за оригинал. Это ведь справедливо?
– Конечно. Спрашивайте.
– Так вот, я хочу знать… знаю, что хочу… знаю, что знаю… я хочу… – Его голос затих, и на мгновение гном забормотал себе под нос, теребя руками поля соломенной шляпы. – Разве я каменистая почва?
– Прошу прощения?
– Иисус, который сойдет в ад, да святится имя Его, сказал: «Вот вышел сеятель сеять» [59]. Царство Небесное зашито в сердца тех, кто его слышит, но не каждые уши – добрая почва. Он сказал, что те семена, которые упадут в каменистую почву и терновник, иссушит солнце и расклюют птицы… – Слова звучали неразборчиво, а акцент гнома испарился. – Значит, я каменистая почва? Я чувствую радость и все же не понимаю. Слово не может во мне укорениться.
– Вы цитируете Матфея?
Гном с жаром кивнул и нараспев произнес:
– «Семя, упавшее на каменистую почву, – это о человеке, который слышит слово и сразу же с радостью принимает его, но у него нет корня, и поэтому его хватает лишь на короткое время, и когда наступают трудности и гонения за слово, он сразу же отступается» [60].
– И вы боитесь, что не способны понять?
– Нет, нет, не то. Я просто не понимаю. И вы знаете, что я не понимаю. А раз не понимаю, то разве это для меня? Я перечитывал снова и снова. – Не в силах сдержаться, гном принялся расхаживать по комнате. – И он говорит притчами, чтобы только его последователи могли понять, ведь им ведомы тайны. Но не я, не те, кто не понимает и не может понять. И он отнимет у меня то немногое, что у меня есть, говорит, что так и сделает.
– Я… я не думаю, что он это имеет в виду.
– Есть глаза, которые благословенны, потому что видят. И уши, которые благословенны, потому что слышат. Но не зрение и слух помечают их, как благословенных, или, вернее, это и так и не так… Я хочу сказать, что они действительно видят и действительно слышат. Так что не только ангелы-жнецы будут отделять грешников от праведников. И не только рыбаки, вытаскивая из морей души, отбрасывают плохие. Сами зрение и слух являются испытанием.
– Если это испытание, то вы его прошли, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. – Вы ведь услышали, не так ли?
Гном сжал губы и покачал головой:
– Но действительно ли я услышал? В конце концов, я ведь ничего не понял. Не думаю, что попал в правильную историю. Или попал, но мне не суждено понимать.
– Не думаю, что притчи так работают.
– Нет, нет, но мы – именно так. Я – часть истории. Маленькая часть огромной истории. Каменистая почва и выброшенная рыба. Кто-то ведь должен быть таким? Ну вот, я и есть тот, кто не понимает.
– Возможно, вам следует поговорить с моим братом.
– Да, да. Брат. Он поймет, – сказал мистер Бенджамин и нервно прищелкнул языком. – Вы его отыщите. И я спрошу.
Глава 19. Взгляды в саду
Дьявол изводит человечество подменышами. Он подкладывает в колыбель фейри и уносит настоящего ребенка; но, говорят, такие подменыши редко живут дольше восемнадцати-девятнадцати лет. Восемь лет назад в Дессау я, доктор Мартин Лютер, действительно видел и касался такого подмененного ребенка. Тому было двенадцать лет, его глаза и все прочие члены были такими же, как у любого другого дитяти. Я сказал принцу Ангальта, что если бы был здесь правителем, то бросил бы подменыша в Мульде[61] и рискнул бы его убить. Принц не последовал моему совету. Я наставлял людей, живших в тех краях, истово молить Бога, чтобы Он забрал дьявола; так они и поступили, и на другой год подменыш умер[62].
В часовне пахло портвейном, обильно сдобренным специями.
62