– Официально, – произнесла мисс Давенпорт, – приглашены только фейри.
– Но вы ведь…
– Подменыш.
– Я думала…
– Многие люди так думают.
Она натянуто и неуверенно улыбнулась, а затем выпроводила меня из комнаты.
Безо всяких уточнений.
Я спускалась из своей башни, придерживаясь затянутой в перчатку рукой за каменную стену, чтобы не упасть. Фасон платья с его завышенной талией и пышной юбкой был мне непривычен. Этот наряд казался легче моей обычной одежды, а отсутствие нижних юбок и корсета смущало.
За одним неуверенным шагом следовал другой. Воздушные туфельки были тонкими, словно паутина, и такими же невесомыми. Движения мои внезапно сделалась иными и непривычными.
Эту странность так и подмывало назвать свободой, и все же подобная легкость тревожила. Мне казалось, я куда-то падаю, сердце подскакивало к горлу, а в груди поднималась буря.
Длинная галерея и коридоры замка преобразились. Слуги Маб украсили стены и потолок бесчисленными зеркалами и осколками стекла. Те были всех форм и размеров, в обрамлении из меди и бронзы, дерева и чудес. Свет дробился в них и заставлял пространство казаться огромным и одновременно крошечным рядом с отраженной бесконечностью.
Проходя мимо одного из огромных зеркал, я заметила свое отражение. Никакой иллюзии было не скрыть усталость, написанную у меня на лице. Я плохо спала несколько дней, а то и недель. И все же странным образом в отражении я напомнила себе плохо сохранившуюся картину эпохи Возрождения. Время взяло свое, краски состарились и осыпались, исчезнув вместе с оттенками кожи. Глаза казались пустыми и запавшими, словно их чернильный контур смазался. Там, где художник когда-то старательно выписывал кружево, жемчуг и разрезы, платье сделалось застиранно-белым. Сохранился лишь насыщенный золотой цвет, окаймлявший лиф и рукава.
Коридор за моей спиной эта зеркальная глубина скопировала безупречно, однако все в нем выглядело чуть более холодным и темным. Я видела остальные зеркала, сотню тысяч повторяющихся отражений. Этот узор завораживал.
Вот так вглядываясь в зеркало, было слишком легко поверить, что подобные отражения – сумма всего сущего, что вокруг лишь тени за тенями, что меня обступили бесконечные миры. С широко распахнутыми глазами, бледные и очень испуганные.
Глава 22. Бал внутри заводного механизма
Удивительная изобретательность Г-н Коппелиус Уорнер[68] – гениальный часовщик и ювелир, занимающий киоск в Политехническом институте, – завершил свою модель парового двигателя высокого давления. Она настолько мала, что с запасом умещается на монетке в четыре пенса! Это самый любопытный образец миниатюрной работы из когда-либо виденных, каждая деталь выполнена в масштабе, а весь механизм занимает так мало места, что, за исключением маховика, может спрятаться под наперстком. Это не просто наглядная модель, она весьма активно работает с помощью атмосферного давления (вместо пара), и когда части крошечного двигателя приходят в движение, то все выглядит несказанно занимательно и прекрасно.
Г-н Уорнер хорошо разбирается в подобных диковинках. Его шкафы изобилуют изделиями, созданными для эльфов. У него есть ножницы до того крошечные, что несколько сотен их весят всего лишь унцию; есть из того же семейства ножи, которые, как бы ни были малы, открываются и закрываются одним ловким щелчком. Г-н Уорнер, надо полагать, работает исключительно для фейри, без сомнения, на основании патентных грамот имеет право держать над своей дверью герб Оберона[69].
Маскарад шел как часы.
Большинство использует это выражение, когда всего лишь хотят сказать, что все проходило гладко. Или что в происходящем был элемент ритуальности. Но я имею в виду совсем иное.
Сначала это не бросалось в глаза. Прежде я никогда не бывала на балах, если не считать танцев в деревне, и оказалась ошеломлена. Вокруг прохаживались облаченные в костюмы и маски гости Маб. Они собирались небольшими тесными компаниями и беседовали друг с другом, взмахивая веерами из перьев при каждой остроте. Они танцевали, с удивительной четкостью кружа по паркету, и их крошечные туфли щелкали в характерном ритме вальса.
Бальный зал освещали переливающиеся люстры, похожие на стеклянных медуз, каждое щупальце которых сжимало зажженную свечу. Они покачивались, хотя и не в такт музыке.
На хорах гармонично и слаженно пели птицы. Это не походило ни на неугомонный, жизнерадостный утренний щебет, ни на одинокие трели соловья. Однако их пение не напоминало и человеческое, когда из какофонии звуков создается музыка. Напротив, каждая птица издавала лишь одну идеальную ноту, поделив мелодию между собой. Начинал черный дрозд, затем он поворачивал голову, и клюв распахивала следующая птица.
69