Он щелкнул пальцами, и птицы на хорах снова запели, каждая дрожащая нота наполняла ледяной зал своим чистым совершенством. Автоматоны задвигались в такт музыке.
Это походило на огромные часы с движущимися фигурками.
– Кэти, ты считаешь меня красивым? – спросил Лаон, пока мы наблюдали за кружившимися вокруг нас танцорами.
Ответ сорвался с языка прежде, чем я успела его удержать, и прозвучал без малейшего сомнения:
– Нет.
Брат нахмурился.
– Не хотела, чтобы вышло так жестоко, Лаон, – сказала я. – Это глупый вопрос. Я не смотрела на тебя…
Поймав его взгляд, я склонила голову набок и неуверенно улыбнулась. Затем погладила брату нахмуренный лоб холодными пальцами и заправила прядь его темных волос за ухо. Шагнула к нему, чтобы лучше разглядеть. От непривычной близости у меня на щеках вспыхнул румянец. Не спрашивая разрешения, я потянулась и развязала ленту его маски. Та упала у Лаона с лица, а я все смотрела. Впервые за очень долгое время просто смотрела на лицо брата. Это было странно, ведь оно казалось мне таким знакомым, но что-то скрывалось за его настроением и переменами, что-то было в тонком изгибе рта и сиянии глаз.
И вот я попыталась увидеть Лаона глазами незнакомки. Как бы другая оценила его большие голубые глаза, длинные каштановые ресницы, гордый рот?
Его лицо, конечно, притягивало взгляд. Чистые, ясные черты, напоминавшие о классических статуях, твердая линия подбородка и прямой нос, широкий лоб, бесцветный и неподвижный, словно выточенный из мрамора. Я с готовностью увидела в нем собственное отражение, но если мой вариант нес в себе некую нелестную шероховатость, его обладал совершенством и гармонией. Это были мои тусклые глаза, но более ясные и голубые, мои кудри, но более мягкие, мои губы, но более полные.
Посчитает ли его незнакомка таким же красивым, каким считаю я?
Заметит ли в его ноздрях, лбу, губах нечто, что, по моему мнению, указывало на беспокойную и пылкую натуру?
– Красота не имеет большого значения, брат. Вряд ли она вообще имеет значение, – произнесла я, заставляя себя отвести взгляд.
– Неужели? И ты не перечисляла в уме мои многочисленные недостатки? – Он фыркнул от смеха, и я украдкой снова взглянула на него. – Знаю я этот твой пронзительный взгляд, Кэти.
– Тогда знаешь и то, что не стоит дальше на меня давить, – ответила я. – Если хочешь, могу отказаться от своего первого ответа. Но другого ты не получишь.
Звон колоколов возвестил о прибытии настоящих гостей.
Мы с Лаоном побрели к парадным дверям, вслух гадая о том, кого же пригласила Бледная Королева. Под ногами похрустывали серебряные и золотые листья, впечатываясь в пышные восточные ковры. Между зеркалами и портретами длинной галереи можно было разглядеть не больше дюйма дамасских обоев. Весело потрескивал большой камин, его высокое и горячее пламя довершало иллюзию зимы.
Первым это увидел Лаон.
Он ткнул пальцем в сторону стены, я проследила за его жестом до щели, которая появилась на обоях между одним из портретов и украшенным драгоценными камнями зеркалом.
Внезапно в щель вонзился нож и неровно разрезал ее донизу. Даже со своего места я видела, что за порванной бумагой лишь голая кирпичная кладка, а вовсе не какое-то иное место. И все же из прорехи в обоях потоком заструились стрекозы, каждая из которых несла в своем раздвоенном хвосте переливающуюся тьму.
Следом внутрь шагнула старуха с оленьими рогами. Она втащила за собой трех смеющихся призраков, фигуры которых вырисовывались из клубящегося дыма. Ветвистые рога старухи украшали извивающиеся розовые дождевые черви. Призраки сбросили капюшоны, под которыми оказались плотные и похожие на человеческие лица, и скинули с плеч скрывавший их туман.
И тут портреты зашевелились.
В основном на картинах были изображены вполне человеческие лица и вполне человеческие наряды, но когда изображенные создания принялись вставать и выбираться из своих полотен, стало ясно, что первое впечатление было ошибочным. Тюдоровская дама в гейбле[70] оказалась наполовину змеей и перекинула через раму свой длинный блестящий хвост. Мужчины превратились в кентавров, отступили от края картины, а затем галопом помчались к нам и запрыгнули в галерею. Бархатные одежды одной из леди распахнулись, когда она поднялась, и я увидела, что все у нее – и платье, и украшения, и плоть – из розового мрамора.
Войдя в длинную галерею, гости огляделись своими нарисованными глазами. Шероховатость масла, отпечатки пальцев художника, мазки кисти по-прежнему были заметны на их неподвижных лицах.
70