– Прошу прощения?
– Я ничего не говорил.
– Ты должен хоть что-то объяснить.
– Только плохие подарки требуют разъяснений, – ответил он, – ты ведь сама так говорила.
Пока брат Кэтрин Хелстон говорил, едва слышный шепот становился все громче. Я почти могла разобрать слова: «И что… словом Его… взял хлеб и преломил его…»
Я резко обернулась, пытаясь разглядеть говорившего, но комната была такой же, как и раньше.
– Что такое?..
Прижала пальцы к губам, и он замолчал.
Я заметила, что освобожденные мотыльки танцуют в лучах света. И снова шепот: «…создано по слову Его… я верую и принимаю…»
– Ты слышишь? – Слова были отдаленно знакомыми, хотя я не могла вспомнить, где слышала их прежде.
– «По слову Его»? – переспросил он. – «Я… принимаю»?
Я кивнула.
– Едва-едва.
Шепот продолжался: «Се тело мое, сказал ты тогда… И хлеб преломил, и каждому дал… жертву вкушаем, словно в языческом храме жрецы, но суть твоих слов от нас ускользает… заветы твои непрестанно храня… сердца внемлют им, но не могут понять» [86].
А потом наступила тишина.
Передо мной лежала раскрытая книга, но она была пуста.
– Я думал, это поэтический сборник, – слабым голосом произнес брат Кэтрин Хелстон.
По воскресеньям он приносил Библию, чтобы почитать вместе со мной. Я терпела, сосредотачиваясь скорее на успокаивающих звуках его голоса, чем на словах, которые он произносил. Еще он немного рассказал мне о том, что тревожило мистера Бенджамина, учитывая его собственное искупление или спасение его народа. Гном остро чувствовал ответственность за соплеменников и горел желанием помочь в будущей миссионерской работе.
– Но от Бледной Королевы по-прежнему ни слова, – добавил Лаон, тяжело опускаясь на мою кровать.
Я оторвала взгляд от вязания, которое распускала, и увидела, что пряжа у меня на коленях спуталась.
Он вздохнул. Впервые сильный, красивый брат Кэтрин Хелстон выглядел сломленным. Это было не просто поражение, это был раскол в его душе. Было больно видеть его таким. С той моей вспышки он так хорошо скрывал свои переживания, и чувство вины ужалило меня, словно потерянная и вновь найденная булавка, – внезапно, больно, до крови.
В тот миг я больше, чем по какой-либо иной причине, ненавидела себя за бессилие. Я ведь приехала в Аркадию, чтобы присмотреть за братом Кэтрин Хелстон, а теперь ему приходится ухаживать за мной.
– Не знаю, как долго придется ждать, прежде чем я напишу ей или… – Он замолчал. – Я не должен вести дела с другими правителями Аркадии, это лишь все усложнит, она примет такой поступок за предательство, но…
– Ты не уверен, что сможешь долго ждать?
Он молча кивнул.
Я сбросила пряжу на пол, обрекая ее на вечную путаницу, и обняла Лаона. От моего прикосновения он напрягся и посмотрел недоверчиво, а после неловко обнял меня в ответ. Прислонился головой к моему плечу. Наша близость причиняла мне боль.
– Зря ты это сделала. – Его дыхание касалось моей кожи, а голос был слишком хриплым и слабым, чтобы я могла разобрать слова. – Спасибо, но не надо было. Я очень благодарен. Просто…
– Не надо было что?
– Ариэль, – просто сказал он.
– Нет.
– Я мог бы…
– Пожалуйста, – перебила я, – не думаю, что вынесу, если ты скажешь это вслух. Она хотела доказать, что ты ничем не лучше ее, не лучше их всех. Хотела показать, что и святые способны согрешить. И я должна была тебя спасти, так что, пожалуйста, не нужно.
Он кивнул, не ответив.
Хотелось сжимать его в объятьях, пока наше дыхание не зазвучит в унисон, но этого не произошло.
– Кэти, Кэти!
В комнату ворвался брат Кэтрин Хелстон, глаза его слишком сильно сияли, а улыбка была слишком широкой. Я услышала ликующий и неистовый лай Диогена.
– Ты должна выглянуть в окно!
Мне не хотелось вскакивать. Я свернулась калачиком в кресле, накинув на себя шаль и покрывало. Передо мной лежал дневник Роша, но я его не читала.
– Не уверена, что хочу сейчас шевелиться, – пробормотала я и плотнее закуталась в шаль, пока разум лихорадочно искал отговорку. – Потом.
– Немедленно! – настаивал Лаон; от моего сопротивления его широкая улыбка ничуть не померкла.
Я покачала головой, пытаясь забраться поглубже в свое гнездышко.
– Ты должна это увидеть, Кэти.
– Надоедай кому-нибудь другому.
– Тут больше никого.
– Нет.
– Ну пожалуйста.
– Нет! – Я так укуталась в покрывало и шали, что почти укрылась с головой. – Я сплю.
– Не спишь, – ответил он, наклонившись к моему лицу, – ты же со мной разговариваешь.
– «Тогда спокойной ночи! Сто тысяч раз прощай» [87].