— Имбер! — позвал Оливье. — Не мог бы ты дать мне чуточку корпии?
— А что с тобой приключилось? Опять ранен?
— Нет, это я для своего приятеля.
Имбер подошел, оглядел Филиппа с ног до головы, потом усадил на табурет. Раздвинув порванную одежду, он осмотрел рану Филиппа.
— Что ж, рана глубокая, но чистая. Я пошлю за старой Эрменгардой.
Повар отвел Оливье в сторону.
— Я никогда не видел этого человека. Ты его знаешь? Ты уверен в нем?
— Я познакомился с ним только лишь сегодня, после полудня. На нас напали люди под предводительством монаха Ланселина. Этот парень убил троих, я еще одного. Остальные же удрали.
— Его, похоже, здорово отделали. Можно подумать, что дикий зверь избороздил его лицо.
— Ты прав, я об этом и сам подумал. Но как бы то ни было, а он мне показался надежным товарищем.
— Но только я не доверяю людям, которые слишком много страдали. А этот страдал и страдает до сих пор, — заметил повар.
— Наверное. Но только вместо того, чтобы попусту рассуждать, достал бы лучше чем прикрыть мой зад. Иначе старая Эрменгарда изнасилует меня, чего доброго.
Имбер громко рассмеялся и остановил поваренка:
— Эй, возьми ключ от моего ларя и пойди принеси мои брака[2] и вышитый блио[3]. Обуви у меня только одна пара и та на мне.
— Благодарю тебя, сойдет и так.
— А ты сходи за госпожой Эрменгардой — и не мешкай по дороге, — крикнул повар вдогонку своему подопечному. — Поджидая старуху, — обратился он к Филиппу и Оливье, — вы поедите и выпьете.
— Не откажемся. Эта драка вызвала у меня аппетит, — сказал юноша.
Когда Эрменгарда пришла, все трое уже сидели за столом и разделывались с жареной козлятиной, запивая ее вином.
— Мне говорили, тут раненый, а я вижу троих обжор, лопающих как поросята.
— Это мой приятель! — сказал Оливье. — Его ударили кинжалом в спину.
— Это, похоже, не очень тяжелая рана. Впрочем, дай посмотреть, милок.
Филипп обернулся.
— Бог мой! Я уже много лет врачую, перевязываю раны, зашиваю, но никогда не видела такого изуродованного лица. Кто тебя помял? Тот, кто тебя так ужасно отделал, должно быть, очень тебя ненавидел. Ты улыбаешься?.. У тебя хороший характер. Покажи свою рану… Передай мне нож, разрезать рубаху… так…
Как следует рассмотрев кинжал, подаренный Анной, Оливье протянул его старухе.
— Прекрасное оружие! Кажется, я уже видел подобную надпись, как и здесь, на лезвии. Ты знаешь, что она значит?
— Нет, я его заработал в сражении.
— Тебе повезло, что лезвие скользнуло по кости, а то бы смерть, — сказала женщина, накладывал пластырь и закрепляя его широкими повязками. — Десять дней покоя, это обязательно.
Из кошеля, висевшего на шее, Филипп достал монету. Старуха с жадностью схватила ее.
— Серебряная! Господи, ты щедрее короля. Пусть покровительствует тебе небо, — она взглянула в последний раз на покрытое шрамами лицо. — Послушай, кухарь, а ты поднесешь мне чашу вина? Или я его не заслужила?
Старуха разом опрокинула в себя чашу, наполненную до краев.
— Не скажешь, что вкусно, — произнесла она, прищелкнув языком. — Ладно, привет честной компании!
Оливье взял одежду Имбера. Мужчины продолжали молча пить. Вскорости прозвучали возвещавшие полночь двенадцать ударов. Все служители кухни уже спали на охапках соломы. Догорающий огонь давал все более слабые отсветы. Дождь прекратился, но гроза не уходила: вспышки молний следовали одна за другой, на мгновение освещая бледные лица пьющих. Раскаты грома заставляли дрожать землю.
— Надо бы сходить к королю. Он, наверное, уже искал меня, — сказал Оливье, еле ворочая языком. — Спасибо, друг, за вино и за твои брака. Я верну с лихвой…
— Я надеюсь! — сказал повар, не подняв даже головы.
Филипп встал и нерешительно огляделся.
— Пойдем со мной, — сказал юноша, — я отведу тебя в помещение для оруженосцев.
Они поднялись по лестнице, пересекли залу, где дремала стража, опершись на древки копий.
— Это комната для придворных дам.
— Королева там? — спросил Филипп так тихо, что Оливье скорее догадался, чем расслышал слова.
— Да, если она не у короля. Что с тобой? Тебе плохо? — обеспокоился трубадур, услышав стон.
— Нет, ничего.
Оливье толкнул дверь, за которой оказалось большое помещение, где стоял сильный мужской запах. Десятки мужчин лежали раздетыми прямо на прохладном полу. Оливье и Филипп перешагнули через нескольких спавших.
— Вот мои владения, — сказал любимец короля, отодвигал полог, за которым находилась высокая кровать. На ней спали, обнявшись, два юноши.