Шофер, старавшийся усерднее других докричаться хозяина, произнес:
«Пах, господин, что вы изволите говорить, господин. В таком пекле ничего такого не водится, на что позарились бы грабители. Нет, господин, эти басни еще с тех времен, когда тут проходили караваны верблюдов. А теперь здесь от силы в месяц проедет одна машина, господин». Несмотря на утешительные слова шофера, нас охватило желание выбраться отсюда, сесть в машину и поскорее уехать прочь. Поскольку быстро бежать к машине мешала походная одежда, мы шли более ускоренным шагом, нежели обычно. Усевшись, плотно захлопнули дверцы машины. Однако беззаботный шофер все еще оставался в доме, рассматривая двери и стены.
— Абдоллах-хан, — крикнул фотограф, — чего мешкаешь?
— Сию минуту, господин, сейчас приду.
И задумчивый, он подошел к машине, сел за руль, но не успел еще нажать на стартер, как из мрака чайной возникла женская фигура, голова и лицо которой были закутаны чадрой.
— Не угодно ли чаю? Я приготовлю, — тихо проговорила она.
Чудеса! Значит, все-таки есть тут живая душа, да еще из жестокосердных! Сколько мы ни кричали, как ни вопили, ей хоть бы что! Из какой дыры она вылезла? Медлить было нельзя. Мы снова вышли из машины и забросали женщину вопросами. Оказалось, что ничего странного тут нет. В селении Чахе Насер, как и в других, пастухи погнали стада овец к подножию гор, а муж почтенной хозяйки отправился по каким-то делам за несколько километров от Чахе Насер Просто наступил первый день праздника, хозяйка закрыла чайную и занялась дома шитьем. Услышав из крепости наши крики, она явилась, чтобы принять нас.
— Так не желаете ли чаю?
— Нет, ханум, очень вам благодарны, мы спешим, теперь уж в другой раз!
Когда машина тронулась с места, шофер сказал торжествующе:
— Вот, господин, я ведь говорил, господин, что в этих местах и слыхом не слыхать о разбое. Эта женщина одна-одинешенька остается в степи. Ничего тут у них нет. И воров им нечего бояться. Вы изволили заметить, господин, что дверь чайной была отперта, господин!
Тон Абдоллах-хана становился все более укоризненным, пока не лопнуло терпение остальных членов экипажа. Фотограф, восседавший возле него, завозился на месте, оглянулся назад и завел один из своих нескончаемых разговоров о качестве фотоаппаратов и способе обращения с ними. Если бы шофер не переборщил, вряд ли мы решились слушать подобное сообщение. Особенно потому, что прошло уже несколько дней путешествия, исчезла натянутость, связанная с привыканием друг к другу, излишняя вежливость и предупредительность. В любой момент можно было выдвинуть контртему разговора, избежать пустой болтовни, не имеющей практической пользы. Но в тот момент мы целиком превратились в слух, а фотограф полчаса беспрепятственно занимал поле битвы и смолк только тогда, когда мы подъезжали к селению Хорунек.
Несомненно, в первый день месяца фарвардина[94] жители Хорунека отдыхают и обязательно соберутся поглазеть на машину, остановившуюся возле чайной, окружат путешественников плотным кольцом. Хорунек находился по правую сторону шоссе, по которому мы двигались. Слева от шоссе расположилась жандармерия, чайная и жилище ее хозяина. Кровли лачуг в Хорунеке чуть-чуть возвышались над землей. Если смотреть на поселок прямо с дороги, то, кроме глинобитных стен, ничего и не увидишь. Когда мы остановились, на улице не было ни души. Хозяин чайной покрыл коврами скамьи, стоявшие у входа в дом, путники уселись и с удовольствием вытянули затекшие ноги. Хозяин живо интересовался новыми посетителями, расспрашивал, обменивался приветствиями, а жители Хорунека еще не успели подойти к чайной. Вдруг один из членов экспедиции заметил в тени забора возле одной из лачуг двух жандармов. Один из них был начальник, а другой подчиненный. Начальник, рослый парень, стоял так, чтобы путешественники его не видели. Он сказал что-то на ухо товарищу и скрылся за изгородью.