О займе Советскому Союзу не было сказано ни слова. А всего лишь год назад, в те дни, когда западные союзники, не оправившиеся еще от шока, вызванного германским наступлением в Арденнах, посол США в СССР А. Гарриман обещал предоставить Советскому Союзу на послевоенное восстановление 6 млрд долл. В Вашингтоне министр финансов Г. Моргентау называл другую цифру — 10 млрд долл. Но уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике»[147]. Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках, и русские вынуждены будут прийти к нам»[148]. 23 января 1946 г. И. В. Сталин задал послу Гарриману вопрос об американском займе. Посол США ответил, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют этот вопрос[149].
Попытки анализа
В феврале 1946 г. США осваивались на горных вершинах мира. Но президент Трумэн выразил «резкое недовольство умиротворением Советского Союза: Соединенные Штаты «должны без промедления занять более жесткую позицию».
Президент полагался на нового американского посла в Москве генерала Смита. «У него правильное направление мысли», — сказал Трумэн[150].
Запад в последний раз в своей истории собрал в единый кулак практически все силовые центры мира. Вместо коалиции военных времен на горизонте оформлялась возглавляемая Западом группировка, которую не восприняла покорно лишь Россия. В связи с этим западные лидеры впервые призвали к росту военных сил, чтобы «встретить угрозу с Востока». И противостояние более не ограничивалось Восточной Европой; весной 1946 г. в центр противоречий встал Иран.
Возникает острая нужда в осмыслении и прояснении для всей американской элиты характера и смысла внешней политики СССР. Министр военно–морского флота Форрестол жалуется, что при всех усилиях, не может найти адекватного объяснения. Вначале он мобилизует профессора Эдварда Уиллета для «решения загадки России». Вопрос: «Мы имеем дело просто с национальной единицей или мы имеем дело с национальной единицей плюс философия, доходящая до высот религии?»[151] Виллет пришел к выводу, что советские лидеры привержены глобальной пролетарской революции, входе которой «столкновение между Советской Россией и США кажется неизбежным»[152]. Форрестол был настолько удовлетворен выводами профессора, что разослал копии его доклада президенту и членам кабинета, ведущим политическим деятелям и даже папе римскому. Издателю Генри Люсу Форрестол писал: «Я понимаю, что подобные доклады легко высмеять, но среди громкого смеха давайте вспомним, что мы смеялись и над Гитлером»[153].
В это же время раздавал свои меморандумы специалист по СССР Чарльз Болен; они были более умеренными. Он видел задачу в том, чтобы «интегрировать политику диктатуры, исключительно направленной на удовлетворение интересов советского государства, с интересами международного сотрудничества». Но Болен категорически выступал за переговоры, особенно узкие — трехсторонние». Объединенный комитет разведки при Объединенном комитете начальников штабов в феврале 1946 г. пришел к сходным выводам. Цель русских — безопасность, а не мировая революция. Указанная постановка вопроса привела к тому, что объектом изучения стала русская национальная психология. И на этом военная разведка споткнулась: «Точного определения и рационального объяснения не может быть дано — по меньшей мере нерусскими»[154].
С ревностью неофитов американские аналитики начали изучать то, что в русской национальной стилистике мало походит на западный аналог — советские выборы, вернее, предвыборную кампанию января–февраля 1946 г. в Верховный Совет СССР. Страшная война оставила отвратительные следы. Члены политбюро говорили о восстановлении, 1946 г. был назван «Годом цемента». Обращаясь к внешней арене, Молотов и Маленков заверяли, что Советский Союз невозможно запугать. Россия «стала важным фактором международной жизни». Союзники и Россия нуждаются в длительном периоде мира и гарантированной стабильности. Самая важная речь была произнесена, естественно, Сталиным 9 февраля 1946 г. в Большом театре. Он восславил антигитлеровскую коалицию, давшую общую победу. Главная задача страны на грядущие годы — реконструкция. В речи Сталина была выражена озабоченность развитием международной обстановки. Не полагаясь более на помощь из–за границы, СССР принял пятилетний план восстановления, при осуществлении которого приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. Представители Запада, неспособные увидеть, сколь невелики русские возможности, интерпретировали речь Сталина как идеологию возврата к изоляционизму. Хуже: как знак приверженности ремилитаризации. Судья Верховного Суда США Уильям Дуглас сказал министру военно–морского флота, что «это объявление третьей мировой войны»[155].
149
Harriman A. and Abel E. Special Envoy to Churchill and Stalin. 1041 — 1946. N. Y., 1975, p. 533–534.
153
Albion R. and Connery R. Forrestal and the Navy. N. Y.: Columbia University Press, 1962, p. 184–185.
154
Capabilities and Intentions of the USSR in the Post — War Period by the Joint Intelligence Committee of the Joint Chiefs of Staff, Washington, D. C., February 1946.