– Смеешься, что ли, – ответил коллега. – Я же не социальный работник, который заходит, чтобы подержать ребенка за ручку. Ты вообще представляешь, что здесь творится прямо сейчас?
– Нет, но…
– Звони в управление по делам молодежи, социально-психиатрическую службу, хоть куда-нибудь.
– А как ты думаешь, чем я все это время только и занимаюсь?
Сотрудник вздохнул в трубку:
– Я могу послать патрульную машину, попробую. Но теперь мне снова нужно…
Связь оборвалась. Вехтер поставил телефон на крепление. Оливер смотрел в окно, словно речь шла о ком-то другом.
– Ты действительно хочешь домой?
Тот слегка вздрогнул – единственная реакция, больше ничего. Оливер смотрел в окно, хотя снаружи ничего не было видно, кроме запасного выхода, а за ним виднелся еще один тоннель.
– Ты сегодня тоже не с каждым разговариваешь, правда?
Оливер отреагировал на эту фразу точно так же, то есть никак. Вехтер сдался и включил радио. Сначала объявили о пробке, в которой он стоял, потом из динамиков полилось:
– Лучший прогноз погоды по Баварии… Пожалуйста, надевайте на колеса снеговые цепи. На границе Альп и в Баварском лесу есть опасность обрушения деревьев под тяжестью снега.
Собственно, Вехтеру нравился этот тоннель. Здесь можно было и в пробке постоять, и услышать по радио, какая снаружи погода у тех, кто не стоит в этой пробке. Какое спокойствие! Мотор урчит, из печки доносится запах оплавившегося кабеля, а из колонок льются хиты восьмидесятых, которые в его юности еще не были старьем. Оливер с отвращением поморщился.
– Мне включить другую волну?
Никакой реакции. Вехтер оставил канал «Бавария 3», снова забарабанил пальцами и пробормотал:
– All right now…[60]
И тут же осекся. Для мальчика рядом с ним уже ничто никогда не будет хорошо.
Непринужденная беседа? Он не умел ее вести, так и не научился. Если тебе нечего сказать, то лучше сидеть молча. Он-то думал, что между ним и Оливером есть какая-то особая связь. Но если такая и была, то она уже оборвалась.
Оливер был истощен, он растянул резерв сил точно до сегодняшнего дня, и больше он не станет добровольно открывать свою ракушку молчания.
– Один пфенниг за одну твою мысль, Оливер.
– Пфеннигов больше нет, – ответил мальчик, не сводя глаз с бетонной стены.
– Я знаю. А у меня до сих пор четырехзначный почтовый индекс[61].
Комиссар выпал из времени. Застрял во временной петле. Так же, как и этот мальчик, выпал из мира и очутился в нескончаемом кошмаре. Разве все они не жили в параллельной вселенной?
– Ты действительно не хочешь отправиться в пункт помощи несовершеннолетним или…
– Я хочу домой.
– Ты там будешь один. Твой папа…
– Мне все равно. Я все время был один.
Он не мог оставить мальчика одного перед виллой. Снаружи все еще находился убийца, а может, и двое убийц. Но Вехтер не мог и принудить Оливера. Это доходчиво объяснила женщина из управления по делам молодежи. В четырнадцать лет у каждого есть право на собственное несчастье.
– У тебя есть друг, которому ты можешь позвонить?
– Нет, черт побери. Я просто хочу выспаться.
«Конечно выспишься, только сначала расскажешь мне всю историю», – подумал Вехтер.
Он произнес это вслух. Или мысль вылетела, а Оливер сумел ее поймать и прочесть.
– Вы ведь уже все знаете.
– Ни черта я не знаю, – ответил Вехтер. – Вчера умер один старик.
– Ну и что? Старые люди иногда умирают.
– Его убили.
Оливер впервые взглянул на комиссара, было слишком темно, чтобы прочесть эмоции на его лице. Это был Оливер или тот ребенок-уродец, который его защищал?
На секунду Вехтер потерял бдительность: перед ним образовался просвет, и какой-то джип вклинился вперед, мигая аварийными огнями. Когда-нибудь они поставят синие мигалки на крышу и будут разъезжать, как русские олигархи.
Оливер прижал рюкзак к себе.
– Я не хотел тебя пугать, – произнес Вехтер.
– Я и не боюсь.
И это вранье. Вехтер носом чуял его страх.
– Я подожду с тобой, пока приедут коллеги.
61
Современная единая пятизначная система почтовых индексов Германии была введена 1 июля 1993 года, после воссоединения страны, придя на смену двум предыдущим четырехзначным системам. (