– Мы не допрашиваем, мы берем показания. Допросы проводили нацисты.
Лили фыркнула и горько усмехнулась:
– А в чем разница?
Он засунул руки поглубже в карманы куртки, чтобы не схватить эту девчонку за шиворот и не развернуть к себе лицом. В сарае стояла заготовка подарка, за работой над которым он провел много часов, лишая себя сна. Первым желанием Ханнеса было разломать его и сжечь в камине.
– Если тебе это не нужно, зачем же ты так поступаешь? Ищешь причину, чтобы вылететь отсюда?
– Ты же только того и ждешь. И куда ты хочешь меня отправить? В монастырь? Обратно к маме, где бы она сейчас ни находилась?
Ханнес поднял руки и снова опустил. Он не знал ответа. Аня больше не отвечала на звонки. Она отправила дочку к Ханнесу на такси, как Моисея в корзинке по Нилу. Только у Лили не было с собой корзинки, лишь чемодан на колесиках, и на щеках ее виднелись потеки туши. Отправили Лили на папочкино подворье с вонючими курами, к его повернутой на экологии бабе, которая была лишь вдвое старше ее самой. Персональный кошмар для Лили.
«Маме нужен отпуск, только до конца каникул. Чао, веди себя хорошо, мое золотце, мама тебе позвонит».
Мама так и не позвонила.
«Ты маме больше не нужна, мое золотце».
Но и Ханнесу она не нужна. Нет, вот дерьмо, конечно, она ему нужна, просто он не мог с этим справиться. У них не было места, времени, резервов. Они жили на пределе. Ханнес посмотрел на часы. Именно сейчас он должен сидеть на утреннем совещании. А он здесь, и все из-за того, что Лили встала пораньше, чтобы с ним позавтракать. Он мог бы и догадаться, что все это закончится ссорой. Лили заметила, что он проверил время. Она ничего не сказала. Тем хуже.
Ханнес зашел с другой стороны:
– Мы, вопреки всему, все же одна семья.
– Вы не моя чертова семья! Я хочу домой! – Она обхватила себя руками.
В ней больше не осталось ничего детского: брови почти полностью выщипаны, волосы выкрашены в матово-красный цвет. В вырезе футболки виднелись тонкие плечи. Кто она такая? Эта девочка больше не имеет с ним ничего общего. По прихоти природы ей достался цвет глаз Ханнеса, и она точно так же приподнимала верхнюю губу, когда смеялась. Когда-то у Ханнеса был ребенок с зелеными глазами, и он его потерял.
– Мы – твоя семья.
Он и сам в это не верил. Он словно слышал собственный голос со стороны.
Она вскочила и кинулась к двери. Ханнес бросился за ней, схватил за руку, сжал крепче, чем хотел:
– Куда ты бежишь? Мы еще не закончили.
– Ай, ты с ума сошел? Руки прочь! – Лили вырвалась. – Убери от меня свои грязные лапы!
Ханнес сжал кулаки, его грудная клетка раздулась, втягивая воздух. С каждым вдохом он был все ближе к тому, чтобы ударить ее по лицу, слева и справа. Как такое могло случиться, чтобы собственная дочь пробуждала в его душе самое отвратительное – спящего монстра, о котором Ханнес, казалось, давно забыл?
– Если тебе все здесь совершенно безразлично, – произнес он, стараясь оставаться спокойным, – если тебе все равно, тогда лучше возвращайся к матери. Или куда-нибудь еще.
Лили приглушенно всхлипнула и выбежала из кухни.
Монстр переиграл Ханнеса. Он ударил ее, но не рукой, а словами. И ничего из этого он не мог взять обратно. Он остался наедине с кружкой холодного фруктового чая и надкушенным ломтем хлеба, на котором застыло повидло.
«Я приготовила тебе завтрак, папа».
Она хотела заполучить его себе один-единственный раз. Всего лишь на несколько минут, прежде чем Ханнес снова бросит ее в этом чужом доме. Она завела будильник на пять утра, оделась и поставила для папы на стол голубую посуду в белый горошек. А он устроил ей сцену из-за какой-то двадцатки.
Полный кретин.
Зажужжал его мобильник и пополз по деревянной столешнице. Ханнес машинально схватил его и приложил к уху:
– Привет, Михи, что нового?
– Мы тебя ждем. С тобой все в порядке? У тебя голос такой…
– Что нового?
– Ничего особенного. Целлер бесится, но в основном из-за меня. Можешь держаться за моей спиной. И Розу Беннингхофф похоронят сегодня. Я очень хотел бы, чтобы ты присутствовал при этом.
Похороны. Отличный повод встретиться. Ханнес опустил телефон и посмотрел на дверь, за которой исчезла Лили. Наверное, сейчас она лежит в своей комнате и рыдает. Но ему нужно уходить, ехать в комиссариат и подмести черепки после вчерашнего. Или можно подняться наверх и позаботиться о черепках сегодняшних. Повсюду черепки, куда бы он ни шел.
Он снова поднес трубку к уху:
– Извини. Я сейчас же выезжаю.
– Bonjour[38], Оливер. Проходи, садись, завтрак на столе.
Оливер отступил к дверному косяку. Папа поставил еду на стол: тосты, мюсли, нарезанные фрукты. Он даже ветчину красиво выложил на тарелку. Надорванные упаковки лежали стопкой рядом с раковиной. Папа еще не притронулся к своему завтраку и выжидающе смотрел на Оливера. Значит, сейчас он будет играть роль отца.