– Сейчас я расскажу тебе кое-что о твоих правах. Возможно, ты уже это знаешь.
Вехтер произносил заученный текст, а Оливер внимательно наблюдал за ним. Комиссар еще никогда не смотрел в такие светлые глаза. Глаза аспида.
– Оливер, мы записываем этот разговор на пленку. Чтобы позже могли передать все правильно, так, как ты сказал, и ничего нельзя было подделать. Ты на это согласен?
– Хорошо.
– Если ты устанешь, просто скажи «стоп», и мы сделаем паузу или прервемся. Договорились?
Оливер кивнул.
– Скажи, пожалуйста, «да» или «нет» для аудиозаписи.
– Да.
Вехтер положил ладонь на руку Ханнеса:
– Будь так любезен, сходи в кафетерий и принеси нам булочку и колу.
Кола помогала привести человека в порядок, если это было необходимо. Этому комиссар научился за долгие годы работы. Ханнес пристально посмотрел на него и ушел, не сказав ни слова. Вехтер подождал, пока дверь за ним закроется на замок.
– Ты знаешь, почему ты здесь?
Мальчик пожал плечами.
– А как сам думаешь, почему ты здесь оказался?
– Из-за моей мачехи и всего этого дерьма.
– Да, точно. Из-за твоей мачехи и всего этого дерьма. Это ты удачно выразился.
Вехтер ткнул пальцем в строчку протокола:
– Ты дословно сказал: «Кто может гарантировать, что я в тот день не взял в руки нож, не пришел к своей мачехе…» Этот так?
– Да, я так и сказал.
– И ты остаешься при этом мнении?
– Может быть.
– Такое могло случиться?
– Забудьте об этом.
– Ты уж решись. Должен ли я забыть или такое могло случиться на самом деле?
– Я не могу ничего вспомнить. Этот вечер полностью стерся из памяти.
– Полностью?
Оливер вздохнул, словно хотел что-то ответить, но потом просто выдохнул.
– Ответь мне, пожалуйста. Ты совсем ничего не помнишь или у тебя остались какие-то воспоминания?
– Не знаю.
– Как ты можешь не знать, помнишь ты или нет?
– Выньте какой-нибудь день у меня из головы. Тогда и поймете.
– Если бы я мог влезть в твою голову, я бы уже раскрыл это дело.
– Но вы ведь не хотите этого.
Нет. Именно этого и хотел Вехтер – один разок заглянуть в эту голову. И так, чтобы она не сломалась.
– Ты именно из-за этого вчера убежал?
– Нет.
– Тогда почему ты сбежал из дома?
Оливер пожал плечами:
– Это ведь свободная страна, правда?
– Оливер, почему?
– Захотелось.
Вопросы отскакивали от него, как резиновые мячики. Сегодня он может и не сломаться, он функционировал. Сколько он еще продержится под этим защитным панцирем, прежде чем разлетится на куски? Недолго. Что тогда они там обнаружат?
Дверь открылась, вошел Ханнес и поставил на стол бутылку, положил рядом завернутый в бумагу сэндвич. Оливер даже бровью не повел, он не сводил глаз с Вехтера. Понял ли он, о чем идет речь? Убийство. Светлые глаза оставались непроницаемыми.
– Что ты вчера хотел мне рассказать?
– Если бы я хотел, я бы рассказал, да? Я могу вообще ничего не говорить. Это мое право.
– Ты все больше становишься похожим на своего отца.
Оливер поджал губы и замолчал. С полминуты диктофон записывал лишь белый шум. Потом зажужжал телефон Ханнеса. Он молча взял его, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.
– Из-за чего ты поссорился с отцом в прошлую пятницу? Подумай, ты можешь и не отвечать на этот вопрос, если речь идет о твоем отце.
– Тогда я не буду. Мы не ссорились.
– Я думал, ты совсем ничего не помнишь.
– Не имею понятия.
– Твой отец нам все рассказал. Что была ссора, что он тебя избил.
Оливер закрыл лицо руками, застонал. Сквозь пальцы он произнес:
– Почему вы просто не оставите нас в покое?
– Доброе утро, – сказала продавщица, ее брови высоко изогнулись.
Ранняя покупательница, которая вошла сразу после открытия, мешала расставлять товары на полках. Когда Элли показала значок уголовной полиции, брови продавщицы изогнулись еще больше.
– Лучше я позову коллег. – Она колебалась.
Элли уже боялась, что ее отправят к черному ходу, чтобы не пугать платежеспособную клиентуру обычной полицейской работой. Но ей милостиво разрешили подождать в отделе кухонной посуды и побродить среди полок. Кастрюли Элли интересовали только в том случае, если были чем-нибудь наполнены. В общаге они обходились посудой, которая выглядела старше, чем они сами. Каким-то загадочным образом эта посуда размножалась или исчезала, когда одна из девчонок сжигала на плите чили кон карне[48]. У их кастрюль была собственная биография и годовые кольца.