— Это не сказка. Вернее, это прекрасная сказка. Слишком прекрасная, но чтобы быть человеком, нужно в нее верить.
— Ну, Светлана, ну, Светлана! Вы меня сегодня поражаете. Вот уж подлинно: женщина всегда за семью печатями.
— Просто женщина — это женщина. Но мне никак не удается вам это доказать, — заставила она себя улыбнуться. — Пейте портвейн. Вы правы: не следует требовать от мужчин многого.
— Я сказал, не нужно требовать того, чего они не могут дать.
— Могут. Но не все.
— Светлана, вы напомнили мне первую жену, которая всегда ставила мне в пример «других мужчин». А я в ответ предлагал показать хотя бы одного «другого». Это была беспроигрышная игра. «Других» не бывает.
— Вы сегодня обедали с таким человеком.
Режиссер глянул оторопело.
— Да, да, Сергей Константинович! Я имею в виду Моргунова. Этот смешной толстый человек любит всю жизнь. И полуребенок Марина поняла это сразу, а вы не поняли, хотя должны были понять.
Она хотела сказать жестче: «Какой же вы после этого художник!» — но сдержалась.
Впрочем, мысль прозвучала достаточно ясно.
— Не будем возвращаться к проработанной теме. Я плохой режиссер. Но ведь он любит ее всю жизнь потому, что ее убили. Представьте себе эту пару сегодня. Ворчливая пожилая женщина, семейные свары...
— Перестаньте. Вы не знаете, о чем говорите. Может быть, он и с нынешней женой живет замечательно, потому что его души коснулась настоящая любовь.
— Его души коснулась трагедия! Вот что важно! — крикнул режиссер. — Послушайте, Светлана, перестаньте пререкаться! Вернемся к нашей работе, к искусству. Моя главная мысль именно в этом, в очищающей роли трагического. Меня тошнит, когда говорят, что миллионы людей погибли ради того, чтобы мы хорошо жили — жирно ели, пили эту сивуху, гробили душевные силы в погоне за финскими стенками, радовались французскому шампуню. Это же чудовищное кощунство — если юная девушка, подросток, почти ребенок, пошла на смерть, чтобы я через тридцать лет купил себе «Жигули»! Осознайте это, Светлана. Не ради благополучной жизни совершается подвиг и проливается кровь. Они бы возненавидели нас за такие мысли, встань они сейчас из гроба. А их-то и в гробах не хоронили... Нет, эта девочка умерла не затем, чтобы вы обтягивали зад американскими джинсами. Она умерла для того, чтобы этот смешной толстяк мог всю жизнь любить, чтобы в памяти его она осталась более красивой, чем наша прекрасная Марина. Только в этом смысл жертв. Они оставляют нам человечность, мудрость души... Вот о чем я хочу сделать картину. — Он выпил залпом вино и сел на диван. — А как это сделать? Не разговорами же с экрана. Это должно ощущаться, жить, а не провозглашаться.
Телефон не дал Сергею Константиновичу продолжить.
— Одесса! — подхватила трубку Светлана.
Но это была не Одесса. Звонила дежурная.
— Уважаемые товарищи! У вас в номере громко разговаривают, а время позднее. Прошу вас... Вы мешаете отдыхать соседям.
— Хорошо, мы не будем мешать спать соседям, — ответил Сергей Константинович, которому передала трубку Светлана.
Сравнительно вежливое ведомственное предупреждение, против которого нельзя было возразить по существу, как-то сразу охладило его, он почувствовал накопившуюся за день усталость.
— Все правильно, Светлана. Это была не дежурная, это голос свыше. Шумим, братцы, шумим... А нужно трудиться. Назавтра работы полно. Да еще гестаповец придет.
— Кстати, по поводу гестаповца. Почему его нет в сценарии? Автор проморгал?
— Нет, автор знал, что такой человек был. Но это и все, что он знал. Мы решили обойтись без него.
— Почему?
— Потому что в реальном подполье иметь такого человека хорошо, а в кино очень плохо. Затаскали. Штамп. Палочка-выручалочка для подпольщиков. Непобедимый Клосс номер тысяча первый. Или вы хотели поработать с Микульским?
— Микульский — неотразимый мужчина.
— А мне кажется, потолстел.
— Все равно хорош. Но у нашего Клосса какая-то необычная судьба?
— Попробуй протащить эту судьбу через худсовет. Гарантирую полную обычность на выходе. Нет-нет. Дайте мне сосредоточиться на Шумове. Его я вижу...
Телефон вдруг взбеленился, даже трубка задрожала.