— Первый вѣстникъ на Россiйскiй островъ, — сказалъ Парчевскiй, стоя слѣдившiй за порханiемъ бабочки.
— Господинъ полковникъ, мы должны спасти ее и не дать обжечь ея прекрасныя крылышки, — сказалъ князь Ардаганскiй.
— Какъ вы думаете, какъ и откуда она могла попасть къ намъ? — сказалъ Кобылинъ. Его голосъ былъ нѣженъ. Казалось, что это сказала груднымъ низкимъ голосомъ женщина.
— Вѣтромъ могло принести куколку. И вотъ это первое существо, родившееся на острову, — сказалъ Парчевскiй.
— Я, господа, видалъ мышей, — сказалъ Ферфаксовъ.
— Ну эти попали съ ящиками съ мукой со «Мстителя». Онѣ того же порядка, что и мы. Но бабочка… Откуда она?…
— Какъ интересно наблюдать зарожденiе флоры и фауны на острову, гдѣ нѣсколько лѣтъ тому назадъ ничего не было.
— Такъ когда то было и на всей нашей землѣ.
— Да, если вѣрить матерiалистамъ и считать теорiю Дарвина за непреложную истину.
— Но она давно уже опровергнута. Ей вѣрятъ только такiя тупицы, о которыхъ, помните, намъ разсказывалъ полковникъ Субботинъ.
Ферфаксовъ, наконецъ, поймалъ бабочку и бережно передалъ ее Ардаганскому.
— Отнесите ее осторожненько, Михако, подальше и положите въ траву, да крылышки ей не помните.
— Однако, господа, откуда нибудь все это берется? Какая то теорiя зарожденiя видовъ должна быть, — сказалъ Кобылинъ.
Ферфаксовъ быстро обернулся къ говорившему. Милое смущенiе загорѣлось на его смугломъ, не старѣющемъ лицѣ.
— Какъ какая то теорiя, — сказалъ онъ срывающимся отъ волненiя голосомъ. — Не теорiя, но точное знанiе. Жизнь всему живущему послалъ Тотъ, о Комъ поетъ псалмопѣвецъ Давидъ: — «Господь творитъ все, что хочетъ, на небесахъ и на землѣ, на моряхъ и во всѣхъ безднахъ. Возводитъ облака отъ края земли, творитъ молнiи при дождѣ, изводитъ вѣтеръ изъ хранилищъ Своихъ…».[8]
— Вѣтеръ изъ хранилищъ, — съ глубокою иронiей сказалъ Мишель Строговъ. — Какой же авторитетъ Давидъ… Да и былъ ли онъ когда?…
Ферфаксовъ смутился. Этотъ самоувѣренный молодой человѣкъ не нравился Ферфаксову, но оборвать его онъ при своей тонкой деликатностй не могъ. Какъ оборвать?… Онъ былъ сыномъ полковника Нордекова, съ кѣмъ онъ вмѣстѣ пережилъ такiя страшныя и незабываемыя минуты на берегу Сены. Ферфаксовъ зналъ всю исторiю Мишеля. Онъ жалѣлъ его. Сколько разъ онъ хотѣлъ подойти къ его ожесточенному сердцу съ тихими словами любви и участiя и понималъ, что разобьются его слова о насмѣшливую самоувѣренность и холодную самовлюбленность Мишеля.
Парчевскiй замѣтилъ смущенiе Ферфаксова и поспѣшилъ ему на помощь.
— Бросимъ всѣ эти такъ давно всѣмъ надоѣвшiе споры о мiрозданiи. Какъ мудро придумалъ капитанъ Немо, устроивъ нашу базу на этомъ никому невѣдомомъ острову.
— He нахожу, — быстро и зло сказалъ Мишель.
Всѣ примолкли. Съ нѣкоторою растерянностью смотрѣли на самаго молодого изъ нихъ, такъ смѣло оспаривавшаго ихъ.
— Прежде всего, — осмѣлѣвъ отъ молчанiя, продолжалъ Мишель, — селить на островѣ одного этого старика Кубанца было совсѣмъ не осторожно… Онъ могъ за этотъ годъ сто разъ въ ящикъ сыграть и тогда бы кто сталъ Россiйскiй флагъ поднимать. Это разъ… — Мишель гордо оглянулъ всѣхъ. Онъ казался самому себѣ удивительно умнымъ и проницательнымъ. — Другое — и самый то этотъ островъ — ерунда съ масломъ. Вундерлихъ говорилъ, что онъ выдвинулся изъ океана вслѣдствiе землетрясенiя лѣтъ восемь, десять тому назадъ. Ну развѣ не легкомысленно селиться на такомъ острову? Онъ можетъ такъ же свободно, какъ вынырнулъ изъ воды и нырнуть подъ воду, и со всѣми нами… Какая же эта база?…
— Но этотъ островъ, — внушительно и строго сказалъ капитанъ Волошинъ, — лежитъ на 2°10′ 11» южной широты и на 22°32′ 18» западной долготы отъ Гринвича. Онъ находится внѣ какихъ бы то ни было судовыхъ рейсовъ. Наше пребыванiе на немъ невозможно открыть. А это въ нашемъ дѣлѣ самое важное… A то, что онъ можетъ или не можетъ обратно опуститься — это дѣло десятое. Вулканъ давно потухъ. Землетрясенiя не можетъ произойти. Вы этого, молодой человѣкъ, не учитываете.