— Вы намъ прочтите, что вы тамъ про Сталина и Ленина нашли.
— Это Венiаминъ Германовичъ, я съ большимъ даже удовольствiемъ прочту, потому, что такъ оно и будетъ. Непреложная это истина.
Ѳома Ѳомичъ досталъ изъ подъ тряпья довольно отрепанную книгу, перекрестился, поцѣловалъ ее, отлистнулъ, видимо хорошо ему знакомое мѣсто и, нагнувшись къ страницамъ, приготовился читать, но вдругъ поднялъ голову. Блаженно счастливая улыбка появилась на его изборожденномъ морщинами лицѣ.
— Мнѣ это мѣсто очень даже памятно, потому я за это самое мѣсто и здѣшнюю каторгу отбываю. Какъ, значитъ, прочелъ я его, меня словно что окрылило. Долженъ я или нѣтъ властямъ предержащимъ предупрежденiе сдѣлать о томъ, какая имъ опасность угрожаетъ. Вотъ, знаете, взялъ я Библiю и пошелъ въ Райсовѣтъ нашего центральнаго района, въ камеру помпрокурора, на Гражданскую улицу, въ N 26. Приняли меня незамедлительно, потому я прямо сказалъ, что имѣю доложить объ опасности, угрожающей властямъ предержащимъ. Развернулъ я книгу и сталъ имъ читать и толковать.
Ѳома Ѳомичъ нагнулся надъ Библiей и началъ торжественно и тихо читать, медленно выговаривая слово за словомъ:
— «Валтасаръ царь сотвори вечерю велiю вельможамъ своимъ тысящи мужемъ. Предъ тысящею же вiно, и пiя Валтасаръ рече при вкушенiи вiна, еже принести сосуды златы и сребряны, яже изнесе Навуходоносоръ отецъ его изъ храма Господа Бога, иже въ Iерусалимѣ, и да пiютъ въ нихъ цари и вельможи его, и наложницы его и возлежащыя окрестъ его …»
Ѳома Ѳомичъ поднялъ голову отъ книги и сказалъ;
— Въ тѣ дни и раньше производилось по приказанiю еще Ленина изъятiе церковныхъ сосудовъ изъ церквей и ободранiе иконъ. Я и сказалъ помпрокурору: — «а знаете вы, гражданинъ, что ожидаетъ за сiе самого товарища Сталина?..». Онъ мнѣ говоритъ, «что имѣете сказать — говорите». Я и прочелъ имъ: — «Въ той часъ изыдоша персты руки человѣчи и писаху противу лампады на повапленiи стѣны дому царева, и царь видяще персты руки пишущiя. Тогда царю зракъ измѣнися, и размышленiя его смущаху его, и соузы чреслъ его разслабляхуся, и колѣна его сражастася … … Тутъ, значитъ, они меня перебили и говорятъ: — «переходите, товарищъ ближе къ дѣлу. Бросьте вашу книгу, говорите, что знаете». Я имъ докладываю; — «это не я знаю, это сказалъ пророкъ Даиiилъ и сказалъ про нынѣшнiя времена». Тутъ одинъ сталъ говорить: «гоните его въ шею», a помпрокурора сказалъ: — нѣтъ, пусть сдѣлаетъ заявку до конца». И я сталъ читать. «Царю! Богъ вышнiй царство и величество, и честь, и славу даде Навуходоносору, отцу твоему, и отъ величества еже ему даде, вси людiе, племена, языци бяху трепещуще и боящеся отъ лица его: и ихъ же хотяше убиваше, и ихъ же хотяше бiяше, и ихъ же хотяше возвышаше, ихъ же хотяше той смиряше. И егда вознесеся сердце его и утвердися духъ его еже прозорствовати, сведеся отъ престола царства, и слава и честь отъяся отъ него. И отъ человѣкъ отгнася, и сердце его со звѣрьми отдася, и житiе его со дивiими ослы, и травою аки вола питаху его, и отъ росы небесныя оросися тѣло его, дондеже уразумѣ, яко владѣетъ Богъ Вышнiй царствомъ человѣческимъ, и ему же хощетъ дастъ е» … И говорю я имъ: — все сiе написано про Владимiра Ильича Ленина, ибо власть его была подобна власти Навуходоносора царя. И кого хотѣлъ разстрѣливалъ и кого хотѣлъ возвышалъ, въ послѣднiе же дни жизни своей совсѣмъ оскотинѣлъ и, извините за подробность, — калъ изъ подъ себя бралъ и ѣлъ … Они на меня закричали и стали угрожать мнѣ. Но меня не испугали, ибо Духъ Господень былъ на мнѣ. Я выждалъ, когда утихъ гнѣвъ ихъ и дочиталъ имъ: «Сего ради отъ лица Его послани быша персты ручнiи и писанiе сiе вчиниша. Се же есть писанiе вчиненое: мани, ѳекел, фарес. Се сказанiе глагола: мани, измѣри Богъ царство твое и скончае. Ѳекелъ, поставися въ мѣрилѣхъ и обрѣтеся лишаемо. Фapeс, раздѣлися царство твое и дадеся Мидомъ и Персомъ».[10] Вотъ, говорю я имъ, — печальная участь самого Сталина. Раздѣлится царство Россiйское и отдано будетъ японцамъ и полякамъ. a самъ Сталинъ смертiю умретъ. Меня, знаете, хотѣли тутъ же и заточить, но помпрокурора сказалъ: — «оставьте гражданина, потому что онъ есть сумасшедшiй и дуракъ». Придя домой, впалъ я, однако, въ большое сокрушенiе. Ибо зналъ я, что за слова мои непремѣнная и неизбѣжная меня ожидаетъ кара. Смерти я не такъ боялся, зналъ, что счастiе принять смерть за исповѣданiе вѣры, но боялся я заточенiя, ибо тогда мнѣ придется лишиться главнаго утѣшенiя и услады жизни моей — библiи. Книга эта есть святая книга, но какъ, знаете, въ союзѣ совѣтскихъ республикъ все святое упразднено, оставлено одно поганое и, простите за слово — одна похабщина, то и имѣлъ я страхъ, что, какъ упразднили они «ѳиту», какъ упразднили мою лавку, какъ упразднили мѣшечниковъ, частниковъ, такъ могутъ они упразднить и мою библiю.