Въ этотъ день Ѳома Ѳомичъ особенно сiялъ. Точно онъ зналъ новость радостную для всѣхъ, точно прослышалъ про что то и хочетъ сказать, на весь каторжный мiръ крикнуть. Но … кругомъ, какъ и всегда, была охрана, чекисты прислушивались къ каждому слову, сказанному арестантомъ, свои сплетники и наушники готовы были за корку черстваго хлѣба предать. На душѣ постепенно послѣ утра, давшаго какiя то невозможныя, несбыточныя надежды, становилось тоскливо и жутко. Несвита утромъ арестовали. Въ одномъ изъ древесныхъ стволовъ былъ найденъ загнанный туда стальной клинъ. И хотя стволъ этотъ былъ далеко отъ того мѣста, гдѣ работалъ Несвитъ, при обыскѣ обнаружили у него, на веревочномъ крученомъ гайтанчикѣ небольшой желѣзный восьмиконечный крестъ и на немъ надпись: — «Господи, спаси Россiю». Вотъ за этотъ то крестъ, за эту надписъ и озвѣрѣли на него чекисты.
— Ишь ты, какой гадъ … Россiю надумалъ … Ты бы еще, буржуй, про царя помянулъ … Настоящiй буржуй … Истребляешь ихъ, истребляешь, а они все одно, какъ вошь какая, такъ отовсюду и лѣзутъ …
Несвитъ на допросѣ твердо и смѣло заявилъ, что это не онъ загонялъ клинъ въ дерево, но что, если бы у него такой клинъ былъ, онъ непремѣнно его загналъ бы … «Такъ вамъ, кровопiйцамъ, и надо», сказалъ онъ.
Всѣ понимали, чѣмъ это должно было кончкться: — на разсвѣтѣ должны были Несвита разстрѣлять. И потому въ компанiи, окружавшей Ѳому Ѳомича было особенное, разслабленное настроенiе, какое бываетъ всегда, когда есть въ домѣ умирающій, тяжко больной человѣкъ и еще того болѣе, когда въ домѣ ожидаютъ смертной казни близкаго человѣка.
Только самого Ѳому Ѳомича это настроеніе точно не коснулось. Онъ, какъ зарядился съ утра своею веселою жизнерадостностью, такъ съ нею и остался до ночи. Когда угомонился баракъ-землянка и темная душная ночь стала кругомъ сторожить тревожный, тяжкiй сонъ каторжанъ, Ѳома Ѳомичъ поднялся со своего мѣста и засвѣтилъ огарокъ. Онъ не сталъ читать самъ, но дождавшись, пока всѣ обычные его слушатели приблизились къ нему, передалъ книгу старому Востротину и сказалъ мягко и умиленно: -
— Попрошу васъ, Селифонтъ Богдановичъ, читать намъ о видѣнiи Iезекiилевомъ, а я вамъ доложу, какое и мнѣ сегодня видѣнiе привидѣлось.
Востротинъ благоговѣйно принялъ книгу отъ Ѳомы Ѳомича, поцѣловалъ ее, открылъ на томъ мѣстѣ, гдѣ было заложено Ѳоминымъ и мягкимъ «церковнымъ» притушеннымъ баскомъ началъ читать: -
— «И бысть въ тридесятое лѣто, въ четвертый мѣсяцъ, въ пятый день мѣсяца, и азъ быхъ посредѣ плѣненiя при рѣцѣ Ховаръ: и отверзошася небеса, и видѣхъ видѣнiя Божiя».
Въ землянкѣ было темно и смрадно. Густой храпъ, всхлипыванiя, икота, присвистъ тысячи людей, задыхающихся въ душномъ воздухѣ, въ тяжеломъ снѣ, сливались въ страшную музыку и сопровождали медлительное, торжественное чтенiе Востротина.
— «И видѣхъ, и се, духъ воздвизаяйся грядяще отъ сѣвера …»
— Да, такъ оно и было, — прошепталъ Ѳома Ѳомичъ, — отъ сѣвера …
— И облакъ великiй на немъ, и свѣтъ окрестъ его, и огнь блистаяйся. И посредѣ его, яко видѣнiе илектра посредѣ огня, и свѣтъ въ немъ: и посредѣ яко подобiе четырехъ животныхъ. И сiе видѣнiе ихъ, яко подобiе человѣка въ нихъ …».
— Яко подобiе человѣка въ нихъ, — повторилъ Ѳома Ѳомичъ.
Востротинъ читалъ, и по мѣрѣ того, какъ онъ прочитывалъ видѣнiе пророка Iезекiиля, торжественнѣе и умиленнѣе становилось лицо Ѳомина. Онъ кивалъ головою въ ритмъ чтенiя, смахивалъ слезу и шопотомъ повторялъ прочитанное.
— «И внегда шествовати животнымъ, шествоваху и колеса держащеся ихъ: и внегда воздвизатися животнымъ отъ земли, воздвизахуся и колеса» …
— Такъ оно и было: внегда воздвизатися животнымъ отъ земли воздвизахуся и колеса. Такъ точно и я видѣлъ.
И опять шло мѣрное торжественное чтенiе стараго казака, стихъ за стихомъ описывалось необыкновенное явленiе, видѣнное пророкомъ и имъ описанное.
— «И надъ твердiю, яже надъ главою ихъ, яко видѣнiе камени сапфiра, подобiе престола на немъ, и на подобiи престола подобiе якоже видъ человѣчь сверху».[11]