Германн доложил старшему помощнику, который распорядился произвести осмотр для вахты внизу в 19:00, а для тех, кто был сейчас на вахте — в 20:30.
Командир спал и узнал новость только часом позже. Он сердито смотрел на своего Номера Первого, как бык, зачарованный плащом матадора. «Боже, дай мне силу», — произнес он сквозь стиснутые зубы, «это все, что нам нужно».
В кубрике старшин только и делали, что подшучивали друг над другом. «Кто их пронес на борт — это все, что я хотел бы знать?» — «Инспекция обмундирования? Ну и ладно, хоть какое-то разнообразие». — «Это мне подходит, мои яйца не проветривались с самого выхода в поход».
Итак, теперь у нас на борту кроме судовой мухи были еще и вши. Подводная лодка U-A становилась Ноевым ковчегом для низших форм жизни.
Первое построение выявило еще пять случаев заражения паразитами. Вскоре подводная лодка была пропитана насыщенными парами керосина.
Ветер навалился на нас, как струи воздуха из сопел. Море стало все больше и больше волноваться. Волны стали выглядеть зловещими, угрожающе поднимаясь и опускаясь. Снова и снова пена омывала носовую часть лодки и хлестала фонтанами через решетки настила. Ветер прорывался через них и выстреливал игольчато-острые залпы брызг в лица носовых наблюдателей на мостике.
В центральном посту все постепенно покрылось пленкой влаги. Трап был на ощупь холодным и влажным.
На палубе стало невозможным оставаться без штормовки и зюйдвестки. Перья барографа выписывали ниспадающую вереницу ступенек, подобных водопаду Вильгельмсхоэ. Если линия продолжит свое неконтролируемое падение, то вскоре она достигнет края бумаги.
Командир явно был обеспокоен погодой. «Такие области пониженного давления могут двигаться с бешенной скоростью», — объяснил он. «Множество турбулентности, перемены между субтропическим и полярным воздухом, широкие зоны возмущений — условия для ветра могут создаться совершенно ненормальные».
Стармех ухмыльнулся мне. «Наш Командир — метеоролог-любитель, разве вы не знали?»
Старик напряженно разглядывал карту вместе с Крихбаумом.
«Эти северо-атлантические фронты — нечто совершенно особенное», — сказал он. «Холодный ветер будет сзади области пониженного давления. Он вероятно принесет с собой шквалы — и, если повезет, хорошую видимость. Мы всегда сможем повернуть на север, но в этом случае мы будем только направляться ближе к центру, а уход на юг исключен по тактическим соображениям». Он вздохнул. «Ну хорошо, Крихбаум, я полагаю, нам не из чего выбирать. Мы просто будем пробиваться и надеяться на лучшее. Жаль, что волнение в левый борт».
«Да, Командир», — ответил мичман. «Похоже, море серьезно разгуляется, прежде чем успокоится».
Тяжело нагруженный дневальный протиснулся через узкий проход между моей койкой и столом. Я последовал за ним в кают-компанию.
Чтобы пообедать, нам пришлось установить на столе ограждающие планки, и даже после этого потребовалось проявлять чудеса ловкости, чтобы не пролить суп на колени.
В один из моментов во время еды Стармех повернулся к своему заместителю и как бы между прочим спросил: «Что это у тебя на ресницах и бровях? Ты бы показался как-нибудь нашему лекарю».
Он не стал продолжать тему до тех пор, пока второй механик и оба вахтенных офицера не вышли из-за стола. Затем он так же как бы между прочим сказал: «Должен сказать, в первый раз я их здесь видел».
«Видел что?» — спросил Командир.
«То, что мой приятель разводит вокруг своих глаз — вшей, разумеется».
«Да ты шутишь!»
«Нет, серьезно, хуже и не придумаешь. Это так сказать, третичная стадия».
Командир сделал глубочайший вдох и уставился на Стармеха, как громом пораженный.
«Со всем должным уважением к твоим медицинским познаниям, Стармех, означает ли это, что твой назначенный наследник был…»
«Да ладно, Командир. Нет нужды подозревать наихудшее».
Циничная ухмылка появилась на лице Стармеха. Командир медленно покачал своей головой, как будто проверяя подвижность своих шейных позвонков. Наконец он сказал: «Ну-ну, это забавно. Что меня озадачивает, что же будет его следующим ходом?»
Ухмылка Стармеха раздалась вширь. «А, тут у тебя есть я».
На лодку опустился покой, подчеркиваемый шумом вентиляторов. Единственным раздражителем были случайные обрывки песни и гул голосов, когда кто-либо открывал дверь в носовой отсек. Я встал и прошел в нос лодки.
«Бурное веселье в цепном ящике», — сказал мне Крихбаум с со снисходительным кивком головы, когда я проходил через кают-компанию главных старшин. Свет в носовом отсеке был еще более тусклым, чем обычно.
«Что происходит?» — поинтересовался я.
«Веселье и игры», — угрюмо ответил Арио. Подвахта сидела на палубе плечом к плечу, скрестив ноги. Их замасленные рабочие куртки и рваные свитеры делали их похожими на хор разбойников из «Кармен», одетых в лохмотья из корзины театрального костюмера.
Лодка неожиданно накренилась. Кожаные куртки и штормовки на крючках повисли под углом к переборке и мы вынуждены были ухватиться за леера на койках, чтобы удержаться на ногах. Ужасные проклятия послышались из глубин отсека. Уставившись между голов и подвесных коек, я увидел голую фигуру, пошатывавшуюся в полумраке.
«Это Швалле», — объяснил Бенджамин, «Моет свое лилейно-белое тело. Он все время этим занимается, Лейтенант. Мы так полагаем, что он самому себе очень нравится».
С двух носовых коек и из одного гамака послышалось скорбное пение. Бенджамин стал изображать голосом орган, пару раз попробовал подстроиться к песне и наконец поймал мелодию.
Остальные запели в свою очередь:
«Еще чаю, Малыш?» — спросил Бенджамин Цорнера, малорослого электрика.
«Спасибо».
Бенджамин наклонил массивный чайник. Ничего не произошло. Он продолжал наклонять, и неожиданно носик чайника изверг толстую струю чая. Хлеб, сосиски и консервированные сардины были залиты.
«О Господи», — произнес Факлер, «осталось всего лишь десять минут до вахты. Будь все это проклято — лишь только опустил на койку свою задницу, и сразу же время поднимать её снова. Да это просто издевательство, вот что это такое». Он покинул компанию, все еще ругаясь.
Швалле тоже застегнул ремень и отправился в корму. «Я ушел», — сказал он, исчезая в двери переборки.
«Передай рулевому мой пламенный привет!» — воскликнул вслед ему Бокштигель.
Стармех все еще отдыхал в кают-компании. Выжидающе глядя на меня, он спросил: «Что делает стекольщик, когда у него нет стекла?»
Я закатил глаза в безнадежности догадаться.
«Разумеется, он пьет из бутылки!»[20]
Я устало покачал головой.
Брызги оросили палубу центрального поста с шумом шквального дождя. Порой громадный кулак с глухим гулом ударял по днищу лодки. Неожиданно под плитами настила послышался грохот, настолько громкий, что он заставил меня вздрогнуть. Командир ухмыльнулся. «Моржи», — сказал он, «чешут свои спины о наш киль».
Снова глухой грохот. Стармех встал. Аккуратно выпрямившись, он поднял плиту настила и подозвал меня. «Посмотрите, вот один из них».
Я уставился через проем и при свете ручного фонаря увидел небольшую тележку, подвешеннную на двух рельсах. Она была занята скорчившейся фигурой человека.
«Он проверяет плотность электролита в аккумуляторах».
20
Здесь игра слов: «…he's got no glass» можно перевести и как«…у него нет стакана», и как«…у него нет стекла».