Койка, которая при первом знакомстве показалась мне такой узкой, стала чересчур широкой. В каком бы положении я ни находился, я не мог найти точку опоры. Наконец мне пришла в голову идея расклинить валик подушки между моим телом и краем койки. Она не вошла широкой стороной, только узкой. Теперь я лежал зажатый между панелью обшивки и подушкой как нож в ножнах — убогое замещение комфорта, но все же лучше, чем ничего.
Я вообразил себя как фигуру в анатомическом атласе с выделенными красным цветом и пронумерованными мускулами. Мой курс по анатомии в конце концов окупился: я по крайней мере мог дать имя каждому приступу боли. При нормальных обстоятельствах я носил на себе все эти волокнистые куски мяса без каких-либо эмоций, за исключением случайных моментов удовольствия, когда я чувствовал, как они сокращаются и расслабляются — полуавтономное и полезное оборудование, ладно спроектированное и гладко работающее. Теперь же система давала сбой. Она упиралась, протестовала, выдавала предупредительные сигналы: вот здесь внезапная острая боль, здесь ноющая боль. Множество отделов моего мышечного аппарата давали знать о своем присутствии в первый раз: шейная мышца, например, которая была мне нужна для движений головы, или поясничная мышца, которая помогала мне изгибать бедренные суставы. Мои бицепсы причиняли мало неприятностей — они были натренированными. А вот грудные мышцы причиняли мне неприятности. Я вынужден был лежать неестественно согнувшись, в противном случае они причиняли мне изрядную боль.
СУББОТА, 50-й ДЕНЬ В МОРЕ. Наброски в моей голубой записной книжке: «Бесполезное занятие — болтаться как мы посреди Атлантики. Ни единого признака неприятеля. Как будто мы единственный корабль в море. Льяльная вода и запах рвотного. Наш гардемарин находит погоду вполне приемлемой. Он разговаривает, как бывалый моряк[21]».
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 51-й ДЕНЬ В МОРЕ. Ежедневное погружение для дифферентовки лодки, обычно воспринимавшееся как скучное занятие, стало даром небес. Мы с нетерпением ждали возможности вытянуться, дышать глубоко, стоять прямо, без нужды сгибаться или цепляться за что-либо.
«По местам стоять к погружению!» — объявлялся счастливый ритуал. Стармех становился за спинами двух рулевых на горизонтальных рулях. Произнося последние слова, он вынужден повысить голос, чтобы его было слышно за шумом воды, вливающейся в танки главного балласта. На глубине 15 метров он продул цистерны быстрого погружения. Зашипел сжатый воздух и послышался рокот вытесняемой из танков воды.
Стрелка глубиномера успокоилась на глубине 35 метров. Подлодка находилась почти в спокойном положении, но все-таки она покачивалась достаточно для того, чтобы по столу для карт катался туда-сюда карандаш.
Стармех отдал приказ закрыть все главные клапаны продувания. «Сорок пять метров», — распорядился Командир, но лодка продолжала покачиваться даже на этой глубине. Он принял свою обычную позу, упершись спиной в перископ. «Пятьдесят метров». Пауза, затем: «Voilà[22] — наконец покой».
Какое наслаждение! По крайней мере на час пытки не будет. Нельзя терять ни мгновения — скорее, скорее в свою койку!
В моей голове все еще шумело и ревело, как будто я привязал к ушам две большие морские раковины. Раскаты в моей голове утихли, но лишь только до некоторой степени.
Господи, как же у меня все болит… Я безвольно лежал, положив руки по бокам, ладонями к матрасу. Немного приподняв голову, я мог наблюдать размеренные подъемы и опускания своей грудной клетки. Мои глаза болели, хотя я не был на мостике. Пожевав губу, я почувствовал на языке соль. Наверняка все мое тело покрыто ей, круто засолено как соленая свинина или ребрышки. О, с каким удовольствием я бы сейчас съел кассельские ребрышки с кислой капустой, лавровым листом, перцем и чесноком! Странно, как быстро возвращается аппетит, как только уменьшается качка подлодки. С тех пор, как я ел по-настоящему, должно быть прошла целая вечность.
Моя койка была раем. Я никогда не осознавал, какое это чудесное ощущение — лежать вот так на спине. Я постарался сделаться плоским, как доска и чувствовал матрас каждым квадратным сантиметром своих ягодиц, лопатками, руками, кистями, икрами ног, пятками. Я пошевелил пальцами правой ноги, затем левой, по очереди вытянул их. Мой скелет увеличивался — я становился все длиннее и длиннее.
Вошел дневальный сообщить мне, что накрыт стол для обеда.
«Уже?»
Мне сообщили, что Командир перенес время приема пищи на час раньше, чтобы мы могли спокойно пообедать.
Сразу же мной овладели опасения по поводу пищеварения. Поесть спокойно было конечно же прекрасно, но как справиться с полным желудком, когда болтанка начнется снова? Я передернулся при мысли о нашем возвращении на поверхность.
У Командира, казалось, не было никаких забот. Он с наслаждением уплетал огромные куски свинины, обильно сдобренные горчицей, вместе с корнишонами, маринованным луком и консервированным хлебом. Старший помощник, разделывавший свою свинину с хирургической точностью, отделил кусок кожи с несколькими белыми щетинками и изысканно отодвинул его на край тарелки.
«Проблемы со щетиной, Номер Первый?» — осведомился Командир, от души чавкая. «Все, что нам надо бы сейчас — это кружка пива и немного жареной картошки».
Вместо пива дневальный принес чай. Второй помощник уже почти было собрался зажать чашку между своих колен, когда ненужность этой предосторожности дошла до него. Он театрально хлопнул себя по лбу.
Командир продлил наше погружение на целых двадцать минут «в честь Субботы».
Обитатели кубрика старшин посвятили свою подводную передышку обычной теме. Френссен вспоминал, как во время отпуска его поезд был задержан в Страсбурге воздушным налетом. Вполне предсказуемо, он разыскал ближайший бордель.
«Она мне сказала, что у нее есть нечто особенное, но она не скажет мне, что именно. Я прошел с ней наверх. Она разделась, и улеглась. Я как раз собирался засадить и посмотреть, что это за великий сюрприз. Тут она мне и говорит: «Ты хочешь сделать это по старинке, дорогой? Бог мой, какой же ты неотесанный!» В следующее мгновение она вынимает свой глаз (естественно, стеклянный) и показывает мне на дырку. «Вот тебе», — говорит она, «вставляй сюда».
Добрых две минуты я не слышал ничего, кроме тяжелого дыхания. Затем поднялся гвалт. «Из всех грязных педерастов…» — «Это к нему не относится, он привирает!» — «Извините меня, я пойду блевану!» — «Да тебя нужно кастрировать, Френссен!»
Когда всеобщий гам утих, старшина из машинистов произнес спокойно: «Все равно, это идея».
Моя глотка напряглась от тошноты. Как вообще кому-то могла в голову прийти такая непристойность?
Я был все еще в своей койке, когда мы поднялись на поверхность. Все мое тело сразу почувствовало первые мягкие покачивания. Кубрик старшин снова стал болтаться как пробка, первая волна шлепнула нас как гигантская лапа, и пляска Святого Витта началась снова.
Проклятия Айзенберга из центрального поста. Потоки воды непрерывно струились вниз из боевой рубки.
Я пробрался через люк в переборке. Увидев меня, он начал снова. «Чертов беспорядок! В следующий раз надо будет обязательно запастись зонтиками».
ПОНЕДЕЛЬНИК, 52-й ДЕНЬ В МОРЕ. Медик был нужен всем. Несколько небольших ранений. Ссадины, прищемленные пальцы, почерневшие ногти, кровавые волдыри — ничего серьезного. Один выпал из своей койки, другой сломал ребро о маховик в центральном посту, еще один въехал головой в эхолот. Рана выглядела просто ужасно.
«Чудесно», — сказал Командир. «Будем надеяться, лекарь справится с этим, или мне придется отыскать свою штопальную иглу».
Я приготовился отправиться на палубу с вахтой Второго Помощника в 16:00. Один из впередсмотрящих был выведен из строя морской болезнью. Я стоял за него вахту.
21
В оригинале «Old Cape Horner», что означает моряка, обогнувшего мыс Горн, который известен жестокими штормами.