Командир приказал обоим моторам дать передний средний ход.
«Оба средний вперед», — подтвердил голос.
Сардоническое ворчание от Командира: «Они напрасно тратят свои хлопушки…»
Мел в руке Крихбаума застыл посреди воздуха. Нерешительность, но не паралич. Он просто не знал, сколько меток поставить в счет последней контратаки. Его учет был в опасности — одна ошибка и вся сумма будет нарушена.
Наконец он мигнул, как бы стряхивая дурной сон и сделал пять решительных меток, четыре вертикальных и одну поперек.
Следующие взрывы слились в один и были резкими, но с непродолжительными раскатами, так что Стармеху пришлось быстро остановить откачку за борт. Крихбаум нарисовал новый пучок палочек. На последнем штрихе мел выскользнул у него из рук.
Еще один сильнейший крен. Металл визжал и скрежетал.
Если сейчас из обшивки вылетит заклепка, она пронзит мой череп как пуля. Давление на этой глубине было столь велико, что тонкая струя воды могла перерезать человека пополам.
Мерзкий запах страха… Мы у них в лапах. Теперь была наша очередь сделать ход.
«Ноль-шесть-ноль, шум усиливается». Пауза. «Еще звук винтов на пеленге два-ноль-ноль».
Три или четыре глубинных бомбы разорвались внутри моей головы. Мерзавцы пытались оторвать крышки наших люков…
Приглушенные стоны и истеричное всхлипывание.
Подводная лодка взбрыкивала, как аэроплан при турбулентности.
Два человека пошатнулись и упали. Я увидел, как открылся и закрылся рот. Два лица, застывших в ужасе.
Ослабевающий рев, затем тишина. Только настойчивое гудение электродвигателей, всплески падающих капель конденсата, дыхание людей.
«Носовые горизонтальные рули вверх десять», — прошептал Стармех.
Я вздрогнул, услышав гудение мотора горизонтальных рулей. Неужели все на подводной лодке издавало такой шум?
Собирался ли Командир менять курс, запутывать след или прорываться прямо вперед?
Почему ничего не слышно от гидроакустика?
Если Германну нечего было докладывать — это могло означать только одно: на поверхности не было никаких работающих механизмов. Навряд ли противник отступил столь быстро, что он ничего не заметил, так что скорее всего они застопорили машины и прослушивали море. Это будет уже не в первый раз, хотя тишина никогда не была столь продолжительной.
Командир упрямо выдерживал курс и скорость.
Прошло пять минут. Затем Германн широко открыл глаза и качнул штурвал гидролокатора туда-сюда. Они приближались для очередной атаки. Я сфокусировал всю свою энергию на том, чтобы усидеть на месте. Резкое двойное сотрясение.
«Мы дали течь!» — закричал кто-то с кормы.
Командир, пользуясь преимуществом гула после взрыва, сердито закричал на невидимого владельца голоса: «Конкретнее, черт тебя подери!»
Дали течь… Нелепый морской жаргон! Это звучало как что-то полезное[34]. «Давать» ассоциировалось с чем-то положительным, щедрым, и при всем этом «давать течь» было наиболее отрицательным событием, с которым мы только могли столкнуться.
Следующий взрыв казалось ударил меня ниже пояса. Он сбил мое дыхание, иначе бы я завопил. Я стиснул зубы до боли. Кто-то вопил пронзительным фальцетом. Луч света фонаря помелькал в темноте в поисках автора вопля. Я услыхал новый звук: лязг зубов, затем сопение и сморкание. Похоже, плакал уже не один человек.
Чье-то тело врезалось в меня, почти опрокинув назад. Я почувствовал, как кто-то ухватился за мое колено. Он сжимался в комок на палубе.
До сих пор все еще не было аварийного освещения над штурманским столом. Темнота была как саван, под которым втайне могла разрастаться паника.
Мучительные всхлипывания. Они доносились от фигуры, прижавшейся к пульту погружения. Я мог догадаться, кто это был. Айзенберг так врезал ему по ребрам, что он громко завопил.
Командир резко повернулся кругом, как будто его укусил кто-то. «Ты», — прошипел он в направлении пульта погружения, «доложиться мне, когда закончите».
Кто — Айзенберг или его жертва?
Когда снова загорелся свет, я увидел беззвучно плачущего Викария.
Командир увеличил скорость.
«Средний вперед оба, Командир», — отрепетовал рулевой.
Шумы гребных винтов были слышны как никогда — воющий, жужжащий звук с легкими ритмичными ударами. Максимальные обороты…
Стрелка глубиномера проползла пару мелких делений. Мы медленно опускались. Стармех не мог нас выровнять — продувание произвело бы слишком много шума, а откачка за борт была попросту невозможна в этой ситуации.
«Один-девять-ноль», — доложил гидроакустик, «один-восемь-пять».
«Держать курс ноль-шесть-ноль. Будем надеяться, что от нас не всплывает наверх топливо», — мимоходом заметил Командир. Топливо! Для врага маслянистое пятно было столь же хорошим ориентиром, как маркировочный буй.
Командир кусал губу.
Сейчас наверху была темнота, но запах топлива на поверхности моря в любом случае разносился на мили — что днем, что ночью.
«Шумы винтов очень близко», — донесся шепот из рубки гидроакустика.
«Малый вперед оба», — приказал Командир так же тихо. «Рулем работать самый минимум».
Он снял свою фуражку и положил ее рядом с собой на штурманский стол. Символ капитуляции? Неужели мы в конце концов достигли конца каната?
Как раз в этот момент Германн высунулся из своего закутка, как будто собирался доложить что-то. Все его бледное лицо было напряжено. Неожиданно он снял свои наушники. И тут я услышал это своими ушами.
Грохот, взрывы, ревущий вулкан звуков, как будто само море превращалось в руины. Освещение снова погасло. Абсолютная темень.
Все еще с закрытыми глазами я услыхал незнакомый голос, требующий докладов о повреждениях.
Мы снова были с заметно задранным вверх носом. При свете фонарика я видел, что телефонные провода и штормовки заметно отклонились от переборки.
Молчание было прервано докладом с кормы: «Течь в отсеке гребных электродвигателей». За ним последовали другие: «Носовые отсеки, все отверстия в корпусе проверены — водотечности нет». В конце концов зажглось аварийное освещение. Стрелка глубиномера продолжала поворачиваться с тревожной скоростью.
«Оба мотора полный вперед», — приказал Командир. Его спокойный голос резко контрастировал с нотками паники в голосах некоторых.
Подводная лодка дернулась вперед.
«Носовые горизонтальные на полный подъем, кормовые горизонтальные на полное погружение», — приказал Стармех, но на индикаторе положения рулей не было видно никакого отклика.
«Кормовые горизонтальные не слушаются команд», — доложил Айзенберг. Он глянул через плечо на Командира. Лицо Айзенберга было пепельного цвета, но взгляд выражал полную веру в Старика.
«Перейти на ручной привод», — ледяным тоном произнес Стармех, как будто все это происходило во время учебной тревоги.
Рулевые-горизонтальщики поднялись и со всей силой налегли на маховики. Хвала Господу! Белая стрелка индикатора положения горизонтального руля задрожала и начала шевелиться. В конце концов, привод рулей не был поврежден. Неисправность скорее всего было только электрической.
Моторы гудели, как пчелиный рой. Это выглядело безумием, но у нас не было выбора. Отсек гребных электродвигателей — наша ахиллесова пята — все еще давал течь.
«Оба мотора не развивают полных оборотов», — воскликнул кто-то, и заслужил упрек рычащим голосом за то, что нарушил тишину.
Командир переваривал эту новость ровно две секунды. «Проверить обе аккумуляторные батареи. Проверьте льяла под аккумуляторами на предмет кислоты». Очевидно было, что несколько банок треснули и вытекли. Интересно было бы знать, что еще пойдет не так.
Мой пульс споткнулся, когда старший помощник отступил в сторону и открыл глубиномер. Стрелка все еще ползла по часовой стрелке. U-A погружалась, даже при полных достижимых оборотах гребных моторов.
«Продуть главный балласт No.3», — приказал Командир.
Через секунду послышалось резкое шипение.