Я поблагодарил пастухов и повернул Набега. Надо же — я начисто забыл об этом старом обычае. Ведь если в храмах в этот день отмечают день святых апостолов Петра и Павла, то крестьяне по древнему обычаю справляют праздник урожая, памятуя те времена, когда поклонялись языческому богу плодородия Лугу.
Теперь я направлялся туда, где лежали пахотные угодья Гиты.
Еще издали я услышал веселый гомон, а едва выехав из леса, оказался в толпе нарядных веселящихся людей. Плоская возвышенность, служившая границей сразу нескольких земельных владений, была заполнена крестьянами. Играли волынки и рожки, пахло жареным мясом и свежевыпеченным хлебом. Отовсюду доносился смех, пение, веселые выкрики.
Я спешился, и меня сразу же окружили.
— Вот славно! Сам эрл Эдгар прибыл почтить Лугнаса!
— Да он, поди, к госпоже приехал!
Это произнесла миловидная молодая женщина с выбившимися из-под головной повязки золотистыми прядями. Ее лицо показалось мне знакомым, и я обратился к ней:
— Миледи здесь?
— А где ж ей быть в такой день? Она — хозяйка, и ее место там, где кончается и начинается круг работ на земле. Идемте, милорд, я отведу вас.
И она повлекла меня сквозь толпу. Повсюду принаряженные люди жевали традиционные лепешки, которые наскоро готовят из муки нового урожая. Моя проводница — кажется, ее звали Эйвотой, — подхватила с одной из разостланных на жнивье скатертей такую лепешку и протянула мне с лукавой улыбкой. И тут я припомнил, как однажды встретил эту красивую поселянку в фэнах, и мы целовались под ивами, пока она, смеясь, не ускользнула от меня. В ту пору я еще не был графом и не знал о существовании Гиты.
У подножия Белых верхов плясала молодежь — то сплетаясь в хоровод, то разбиваясь на пары. Это было яркое и живое зрелище, и вдруг среди танцующих я увидел кружащуюся Гиту с маленькой девочкой на руках.
Эйвота продолжала что-то говорить, но я уже не слушал, весь превратившись в зрение. На Гите было легкое светлое одеяние с саксонской вышивкой. Голова ее была непокрыта, и волосы, заплетенные надо лбом обручем от виска к виску, сзади свободно падали до пояса серебристой, сияющей на солнце массой. Я не мог оторвать взгляда и от девочки, своей дочери. На ее головке косо сидел венок из полевых цветов, а кудри были иного, чем у матери, — золотистого оттенка. Малышка смеялась, и мне казалось, что среди общего шума до меня доносится ее звонкий голосок.
Наверное, я кое-что пропустил в этой жизни. Разумеется, думать о том, что у меня есть Милдрэд, было приятно, но мужчина только тогда ощущает себя отцом, когда ребенок растет у его коленей.
В этот миг музыка смолкла и веселая толпа направилась к разложенному на скатертях угощению. К Гите приблизился мужчина, в котором я с затаенной ревностью узнал Ральфа. Молодой рыцарь был без верхнего камзола, в одной просторной камизе, подпоясанной вышитым поясом. Но и в этом простом одеянии он держался с истинным достоинством. Увы, я должен был признать, что, стоя рядом, они выглядели красивой парой.
Мне стало не по себе, но меня уже окружили люди, шумно приветствуя и протягивая чаши с простоквашей и душистым иосселем [78]. А в следующий миг я увидел, что Гита, передав дочь Ральфу, направляется в мою сторону, и лицо у нее взволнованное и побледневшее. Вспомнив, с каким самообладанием она вела себя на Гронвудской ярмарке, я даже удивился.
И так уж вышло, что когда Гита оказалась рядом, вокруг нас, словно по волшебству, образовалось свободное пространство — люди разошлись кто куда, и мы остались одни.
— Я не ждала вас, милорд Эдгар.
— Отчего же? Ведь ты сама пригласила меня.
— Не ждала так скоро.
— Скоро? Для меня это время тянулось бесконечно долго.
Что-то мелькнуло в ее глазах, и она вздохнула. А во мне внезапно ожила надежда, что я ошибался, решив, что красавица Гита охладела ко мне. Боже правый — если женщина ничего не испытывает к мужчине, то и не станет так теряться в его присутствии.
— Ты позволишь мне повозиться с Милдрэд?
Гита кликнула Ральфа, который держал девочку так, словно не желал расставаться с нею. Да и сама Милдрэд смотрела на меня настороженно, теребя пеструю бусинку на шнурке — из тех, что вешают детям на шейки, чтобы уберечь от дурного глаза.
Я взял ее на руки — и тут же забыл о Ральфе и о гомонящей вокруг толпе. Я держал свое дитя, с наслаждением ощущая нежную тяжесть. Полтора года — моя дочь была уже большой девочкой. Я не видел, как она пускает пузыри и пробует ползать, как пытается сесть, делает первые шаги. Все это сейчас казалось мне необыкновенно важным, и когда малышка тронула и погладила брошь, которой был сколот мой ворот, и проговорила, смешно запинаясь: «Блестяшка!» — клянусь всеми святыми, у меня слезы навернулись на глаза. Я смотрел и не мог насмотреться на эти тугие румяные щечки, ясные, удивительно синие глаза и крохотный рот, похожий на ягоду.
78
Иоссель — пиво, вскипяченное с яблоками и поджаренным хлебом. Этот напиток до сих пор готовят в Англии.