«Лес и горы, торжествуйте!
Смейтесь, долы и холмы!
Села и града, ликуйте!
Мощь Саула славим мы:
Мощь царя, владыки сила
Тысячи врагов сразила,
А рука Давида тьмы!» —
Так сонм воспел и жен и дев прекрасных,
Скакал и громко ударял в тимпан;
Им вторил звучный строй цевниц согласных,
Меж тем унылый, тягостный туман
Подернул взоры правнука Рахили;
Он в дом вступает, гневом обуян.
«Какою славой отрока почтили! —
Воскликнул, в думы скорби погружен. —
Мне тысячи, ему же тьмы дарили:
Он гордость всех исраильских знамен;
Недостает счастливцу только мало,
И был бы он на царство вознесен!»
Вдруг исступленье на царя напало,
В чертоге начал, дикий, прорицать,
Его наитье духа колебало;
Взываньям охраняющая рать
Вняла: рекли Давиду без медленья,
Давид спешит цельбу ему подать.
Но всуе глас святого вдохновенья
Воздвигся со златых, могущих струн:
Не ныне им уступит Дух Затменья!
Изгнанный из Саула много лун,
Скитался много лун в глухой пустыне,
Но прилетел быстрее, чем перун
И семерых привел с собою ныне;
Узрели: наметен и убран дом,
И в дом вступили в радостной гордыне.[42]
Сидел страдалец с яростным челом,
Копье вращала гневная десница,
В нем добрый ангел спал глубоким сном.
Звучит псалтирь, небесная певица,
В тяжелой, полной страха тишине.
Но вдруг вскочил безумный кровопийца,
Вопил: «Давида поражу к стене!» —
И копие метнул в певца младого,
Но уклонился юноша к стране.
Повергся после покушенья злого
На ложе обессиленный злодей.
Был скорбен образ витязя святого,
Печален взор божественных очей:
Он сетовал о недуге царевом,
Он сетовал о немощи своей...
...Огонь издали темные домы.
Близ твердокаменных палат Саула
Воитель мчался под завесой тьмы.
Чья ж сладостная песнь тогда вздохнула
Нежнее, чем вздохнул бы соловей,
Чем под зефиром арфа бы шепнула?
Сокрыт наметом сумрачных ветвей,
Близ твердокаменных палат Саула
Давид остановил своих мужей.
«С девой, мучимой любовию,
С дщерью грозного царя,
С безутешною Меровию,
Померкай, темней, заря!