И два дня верных слуг своих,
Князей войны, князей совета,
Честит властитель Царства света.
На третий, уклонясь от них,
Встает, идет в свою ложницу,
Сложил венец и багряницу
И, мощной утомлен душой,
На одр простерся на покой.
Ложницу Дары ночь одела
И днем прохладной темнотой;
И трое страж царева тела,
Да не проникнет тайный враг,
Хранят его священный праг.
И кто же юные герои?
Родились где? их первый шаг
На поле славы и отваг
Какие увенчали бои?
Что с виду старший из троих,
Румяный, полный и высокий,
Власами русый, светлоокий,
Покинул там богов своих,
Где отразились башни Смирны
В зерцале Средиземных вод,
Гостей сзывает торг всемирный
И в неге ослабел народ.
В садах Ионии цветущих
От братьев и отцов могущих
Наследье греков-лишь язык.
Роскошствуют в златой неволе
Под грозным скипетром владык,
Сидящих на святом престоле,
Который основал Джемшид,[67]
С которого, гроза гордыне,
Великий сын Густаспа ныне[68]
Хранит бессильных от обид.
Так! упоительной отравы,
Опасной сладости полна
Младого витязя страна;
Но бодрого любимца славы
Отторгла от зараз война.
Его товарищ ниже: жилы,
И грудь, и мышцы кажут в нем
Избыток нерастленной силы;
Он важен и суров лицом,
Владеет легкостию барса;
Как смоль, черна густая бровь;
Питомца гор, прямого парса
В нем неподмешанная кровь.
Отцы и братия героя
Мечтают об одних боях;
Им в неприступных их скалах
Ловитва тень и образ боя.
Им любо с дикого коня
(Конь весь из ветра и огня,
И шумный бег быстрее бури),
Пуская меткую стрелу
За тучи прямо в грудь орлу,
Орла сразить среди лазури.
Сверкнет ли в солнечных лучах
Их легкий дротик — хладный страх
Объемлет серн роговетвистых:
Кидаются с стремнин кремнистых,
Летят — исчезли в облаках.
Их грозного копья в лесах
Трепещут яростные тигры.
Все в них отвага; даже игры
И в лоне мирной тишины
Являют парсу вид войны;
И тот же конь, участник в битве,
Участник в дерзкой их ловитве,
И тут участник: то на нем,
То вдруг под ним, в весельи диком,
Несутся друг за другом с гиком,
Несутся и тупым копьем
Чалму сбивают с непроворных.
Не сходны камни парсов горных
С холмами Греции златой.
И оба стража меж собой,
Эллады сын красноязычный
И парс, едва ли не немой,
Душой и образом различны.
Но третий, младший их клеврет,
Как дева нежный, ростом малый;
Его уста, как роза, алы,
Цветов царица, райский цвет,
Которым до земли одет
Эдема Тузского шиповник,
К которому летит любовник,
Весенний страстный соловей[69]
И, сокровен от всех очей,
В душистой тьме поет и стонет
И в море сладкозвучья тонет.
Как дева нежен, ростом мал
Юнейший страж из стражей Дары;
Но отроку Бессмертный дал
Тот взор, пред коим буйство свары
Дрогнет, и вспять за свой рубеж
Подастся трепетный мятеж.
Откуда витязь величавый?
Совета муж или боец,
Сатрап, ревнитель бранной славы,
Счастливца счастливый отец?
Неведомо героя племя;
Склонил же витязь на себя
Цареву благость в оно время,
Когда, карая и губя,
Неукротимый в гневе Дара,
Свергая души гордых в ад,
Брал на копье крамольный град
Раба Персиды, Валтасара:
В тот день неистовый халдей,
Царевых поразив коней,
На самого занес десницу;
Но вдруг с чудесной быстротой
Пронзил крылатою стрелой
Безвестный юноша убийцу.
И Дара юношу того
Взял в стражи тела своего.
Кто он? — не знают. Верить слуху?
И родом не уступит духу,
Живущему в груди его.
«Не у него ль и взор владычный? —
Так шепчет шепот стоязычный. —
Нет, дед его или отец
Носил порфиру и венец».
Почиет в сладостном покое
Властитель Дара; все молчит —
Не брякнет меч, не звукнет щит;
Младые витязи — все трое,
Недвижные средь тишины,
Дыханья, скажешь, лишены;
Узнаешь только из сиянья
Их взоров, что не изваянья,
Что был у них живой отец
И в свет их вызвал не резец,
И в день господня правосудья
Не позовут того на суд,
Чей дерзостный, безумный труд
И богохульные орудья
Им образ дали, но в их грудь
Не возмогли души вдохнуть».
вернуться
68
Густасп, по-гречески Гистасп — отец Дария, имя, чуть ли не родное скандинавскому Густав.
вернуться
69
Туз славился еще при Фирдуси своими садами; сам Фирлуси был сын садовника. Любовь соловья и розы (бульбуля и гуля) — известный миф персидской поэзии.