Некто
Все это только значит, что солгали
Пророки ваши; или подожди:
Еще, быть может, слава впереди,
Которую они вам обещали!
А что по-моему: к земному сын земли
Стремиться должен. Призраки, туманы,
Поэтов и софистов бред, обманы
И ложь жрецов в надоблачной дали.
Взгляни на римлян: властелины мира.
Друг, отчего? без грез пустых они
Для мира, не для синих стран эфира,
Не сложа рук, проводят в мире дни.
Ты скажешь: «Не было у них Гомера,
Платона не было». — Что нужды в том? —
Звучнее лиры броненосный гром;
Платон же... Бог с ним! Без его примера,
Без книг, в которых много слов и снов,
А толку мало, темных болтунов
И между греков было бы помене.
Все песни, все искусства, все дары
Харит и муз — подобны пене,
Похожи на шары
Из воздуха и мыла: пышны, блещут,
Но дунь — мгновенно затрепещут
И — лопнут. То ли дело власть
И страх, который навожу на ближних,
Готовых в прах передо мною пасть?
Богатство, сила, блеск почище вздоров книжных.
Агасвер
Не веруешь ты в чудеса;
Тебя послушать: пусты небеса,
Нет никого, кто бы оттоле,
Господь и Судия, радел о нашей доле
И возвещал бы о себе
В виденьях прозорливцев вдохновенных
И грозных знаменьях. Но о судьбе
Моих сограждан, тьмами побиенных,
В убогих же остатках расточенных
По всей поверхности земной,
О страшной гибели страны моей родной,
О запустении святого града
От мятежа, врагов, огня, зараз и глада
Что скажешь? На людей, на град и храм
Сошел же рок и — по его словам:
За смерть его нам, нечестивым, в кару
Бог повелел мечу, и язве, и пожару,
И что ж? пожрала нас неслыханная казнь!
Не спорить мне с тобой: не хитрый я вития;
Но... исповедую души моей боязнь:
Он, может быть, и впрямь мессия,
И согрешили мы,
Что от сошедшего с небес в юдоль печали —
Да будет светом среди тьмы,
Владычества земного ожидали.
Некто
Приятель, это все мечты
Больного вображенья:
На страхи произвольной слепоты
Ответ — улыбка сожаленья.
Агасвер
Он рек мне: «Будешь жить», — что ж? скорбную главу
Под град я подставлял каменьев раскаленных,
Бросался на врагов, победой разъяренных,
Грудь открывал мечам и копьям... Но живу!
Некто
И поздравляю, потому что в гробе
Едва ли веселее, чем у нас;
Хотя порою, под сердитый час,
О глупости, о злобе,
О мерзости людской
И много говорит иной,
Но даже Персии злоречивый
И гневный Ювенал
Не поспешат запрятаться в подвал,
Где умный и дурак, ханжа и нечестивый
Средь непробудной тишины,
Средь мрака вечного — равны.
Что жив ты — случай, и притом счастливый.
Агасвер
Я не старею; измененью лет,
Так мне сдается, не подвержен,
Не чувствую упадка силы...
Некто
Нет? —
Ты, верно, в молодости был воздержан... —
Так Некто, издеваясь, возражал
Казнимому бессмертьем Агасверу,
Когда уже был путь его не мал,
Но не шагнул еще за роковую меру,
За грань последнюю, какую указал
Отец времен и веков
Тревожной жизни человеков;
В те дни венчанный славою Траян
Сидел над той громадой царств и стран,
Которую, тщеславьем ослепленный,
То гнусный раб, то мерзостный тиран,
Потомок Брута называл вселенной.[88]
Но с кем же скорбный иудей
Вел разговор средь плачущей пустыни,
На пепле Соломоновой святыни,
В глухую ночь, под вой зверей,
Которые, ногами землю роя,
Искали трупов, жертв отчаянного боя?[89]
Что отвечать мне вам,
Питомцы мудрости высокомерной?
Ваш род строптивый — род неверный:
На посмеянье ли вам свой рассказ я дам?
Вы, праха легкомысленные чада,
За чашей искрометного вина
Поете: «Смертным жизнь на миг подарена,
А там нет ничего, нет рая, нет и ада!»
Вы на воде, на прозе взращены:
Для вас поэзия и мир без глубины...
Для вас учения Садокова наследник[90]
Такой же, как и тот, еврей,
Или, пожалуй, грек-эпикурей,
Скитальца просвещенный собеседник,
Великий Мильтон... «Мильтон здесь к чему?
Тебе ль равняться с ним?» — С титаном мне, пигмею?
Не оскорбленье ли тому,
Пред кем благоговею,
И отвечать-то вам? — Но выпал век ему,
Который не чета же моему:
Пылал еще в то время веры пламень,
И, как в напитанный огнем священным камень,
Так ударял в сердца певец —
И вылетали искры из сердец!
Он бога возвещал: что ж? и дышать не смея,
Ему внимали; славил красоту —
Влюблялся мир в его волшебную мечту;
Перуном поражал злодея —
Злодей дрожал; или, проникнут сам
Испугом вещим, духа отрицанья
Являл испуганным очам —
И в души проливал потоки содроганья.
Да! не в метафору в те дни и смерть и грех,
А в зримое лицо, в чудовищное тело
Поэта вдохновение одело.
Что ж? об заклад: теперь и он бы встретил смех!
Как, например, пред вами молвить смело.
Блестящих ангелов в златых полях небес
Привык я видеть, да и бес
Не мертвенное зло, без бытия живого,
Не отвлечение, а точно падший дух
И враг свирепый племени людского?[91]
Не так ли? хохот ваш тут поразит мой слух:
«Ступай и бреднями пугай старух;
Кажи не нам, а ребятишкам буку!»
Уж так и быть! Навесть и страшно скуку,
Но кончу исповедь свою.
За Фауста я себя не выдаю,
А попадался мне, и видимо, лукавый;
Не окружен, конечно, адской славой,
Не гадкая та харя, с коей нас
Знакомят сказки, Дант и Тасс,[92] —
В пристойном виде, для стихов негодном,
То в рясе, то во фраке модном,
То в эполетах (в наш любезный век
И он премилый человек!).
Я узнавал не по наряду,
Не по улыбке, не по взгляду, —
По языку я узнавал его;
Его холодный, благозвучный лепет
Рвал струны сердца моего;
Я ужас ощущал, и обморок, и трепет,
А он учтиво продолжал:
«Итак, я, кажется, вам доказал:
Бог, красота, добро, бессмертье — предрассудок,
И глупость, стало быть, единственный порок,
Вселенной правит случай или рок,
Людьми же — похоть и желудок»;
Довольно! — Напоследок, не тая
И не робея, объявлю же я:
На пепле и костях Давидовой столицы
Так к Агасверу некто приступил,
Известный некогда под именем Денницы,
И Сатаны, и Князя темных сил,
Но эти прозвища он в старину носил.
вернуться
Римляне свою империю называли Orbis Romanus, т. е. Римским миром: этот Orbis они противуставляли городу (urbi), мир — Риму. И по сию пору папа, преемник не только апостола, как называют его католики, но и древнего первосвященника (Pontifex Maximus) языческого Рима, в первый день пасхи с балкона собора св. Петра произносит сначала благословение urbi — Риму, потом orbi — миру.
вернуться
Критики очень справедливо заметят, что в царствование Траяна зверям уж несколько поздно было искать в земле трупов тех, которых убили при взятии Иерусалима Титом.
вернуться
Саддукеи отвергали, как видно из Евангелия, бессмертие души — они между жидами были вольнодумцами, философами, esprits torts (вольнодумцами — франц.).
вернуться
Эта исполинская просопопея в Мильтоновом «Потерянном Раю» пришла очень не по нутру Аддисону и чопорным Аристархам XVIII столетия. Между тем в ней все так живо и ужасно, что, право, кажется, читаешь не просто продолжительное олицетворение двух отвлеченных понятий, а изображение двух настоящих чудовищных лиц: Грех и Смерть Мильтона вовсе не сродни скучным и вялым аллегориям, которыми Вольтер вздумал, было, в своей «Henriade» заменить мифологические лица Гомера и Вергилия.
вернуться
Данте и Тассо, первый — Эсхил, другой — Еврипид между романтиками, оба в том сходны между собою, что диаволу вполне сохранили ту страшную маску безобразия, которую надели на него средние века и народное верование. Мильтона, протестанта и поэта-метафизика, почти невозможно считать романтиком: но, без сомнения, он между новыми, величайший, точно так как, земляк его и почти современник, Шекспир — последний и величайший между романтиками. Как несчастный Спинелло Аретинский первый между живописцами, так Мильтон прежде всех поэтов дерзнул отступить от всеми принятого предания и представить князя темных сил не отвратительным чудовищем, но, по наружности, все же ангелом, хотя и падшим, сохранившим и в самом падении красоту и величавость. Но у Мильтона, как и у Спинелло, сатана ужасен самою красотою: он ею не может обмануть духов света, с которыми встречается. Только философскому безвкусию первой половины XVIII века была предоставлена честь выдумать сантиментального диавола-плаксу — Аббадону, равно отвергаемого и небом и адом. Пери персидской мифологии совсем другое дело: раз, существа средние, падшие, но не отверженные, чающие примирения, они, вовторых, духи-девы, обитательницы не ада, но мира вещественного; наконец, в них сильно преобладает начало добра: после своего первого и единственного падения они только и думают, как бы благотворить человеку, утешать страждущих, лелеять сирот и пр. Им не только красота, но и скорбь о минувшем и тоска по прекрасной утраченной отчизне — в высокой степени приличны.