Таких-то дорогих приятелей кружок
К себе и Плиний вызвал из столицы,
И вот однажды в зимний вечерок
И ложь и правду, быль и небылицу
Гречата лепетали перед ним.
Внимая купленным друзьям своим,
Лежал на торе[98] пресыщенный Плиний
И взором мерил воздух синий,
И был хандрою одержим.
Не их вина: их языки не праздны;
Но, сплетни Рима истощив,
Пересказав все скверны, все соблазны,
Они с прискорбьем видят: все ленив,
Угрюм и холоден философ-воевода.
Вот кто-то наконец же вспомнил, что природа
И чудеса ее — конек
Семейства Плиниев... Для светских разговоров
Легок скачок
От Антиноев, Мессалин и Споров,[99]
От преторьянцев и шутов
До изверженья гор и странных свойств слонов,
Затмений солнца и подобных вздоров;
О долгоденстве речь: примеров привели
Сомнительных не мене полдесятка
Счастливцев, вышедших из общего порядка,
Таких, что за столетье перешли.
И молвил Плиниев отпущенник: «Властитель,
Мне пишет брат, домоправитель
Сирийского проконсула, и что ж?
Есть жид у них, зовется Агасвером:
Ему за двести лет».
Плиний
Твой братец пишет ложь,
И, кстати: ведь поэт! Приказчиком-Гомером
Сирийский мой сосед зовет его давно.
Отпущенник
Ты едок, Плиний! — Правда, что смешно!
Я рад божиться: брата жид морочит;
Тем боле что с лица ему
Под пятьдесят. Вдобавок плут пророчит
(Ну, сообразно ли уму?),
Что вовсе не умрет.
Плиний
Я Плиний: это счастье.
А то совет соседу своему,
Быть может, дал бы я — принять участье
В решении задачи.
Гость-римлянин
Да!
Чтоб, например, хоть утопил жида
Или повесил.
Это предложенье
Не принято — спасибо! — в уваженье,
Но Плиний шлет в Дамаск гонца с письмом:
«Здоров я, — пишет, — будь здоров и ты»; потом
Пеняет за молчанье; тут известья
Из Рима, из Афин, из своего наместья;
А мимоходом пред концом
И просьба: «Если нет, Сервилий, затрудненья,
Для польз наук и просвещенья
Такого-то жидка пришли с моим гонцом».
И вот, по прихоти вельможной,
Без дальных справок (ведь он жид ничтожный),
Необычайный тот старик
Был взят и в Плиниев отправлен пашалик.
Приехал он и был наместнику представлен.
С улыбкой Плиний стал расспрашивать его
И не добился ничего;
Однако жид при нем оставлен.
И нагляделся Агасвер всего:
Всего величья мировой державы,
Всей суеты земной, ничтожной славы;
Ее когда-то он небесной предпочел,
И вот вблизи ее увидел и нашел,
Что мед ее смертельной полн отравы;
А тут же мог бы он узнать
И оную божественную славу,
Которую дарует благодать...
Но гордым ли святую постигать?
Она земле в потеху и забаву.
Известно всем, что отвечал Траян,
Когда, поверив клеветам безумья,
Пугаясь хлопот лишнего раздумья,
Чернить и Плиний вздумал христиан:
«Ты их не трогай, — пишет повелитель, —
А разве сами явятся они;
Но наглых исповедников казни!!»[100]
И был Траян не Нерон, не мучитель!
Был в граде Плиния великий храм
Астарты, полуварварской Юноны.[101]
Служенье в нем преданья и законы
Присвоили издавна двум родам:
Придет чреда — и выбирают жрицу
В одном из них, в другом берут жреца.
Им право то бесценно: багряницу
Отвергли бы, не взяли б и венца
Ему в замену. Вот настало время,
И Каллиадов радостное племя
Готовится кумиру деву дать:
И жребий пал на Зою, дочь Перикла.
Но в душу Зои свыше благодать
Живая пролилася и проникла:
Не хочет дева идолу предстать.
Сначала, подавляя пламень гнева,
Отец ей молвил: «Нас покинешь, дева;
Обещана ты юному жрецу,
Аминту, сыну Клита Гермиада».
Она же отвечала так отцу:
«Аминт несчастный! Жрец и жертва ада!
Увы! скорбит о нем душа моя...
Родитель, не ему невеста я:
Христос жених мой». И красой чудесной,
Святым смиреньем, кротостью небесной
Не умягчила диких душ она;
Кровава пред отцом ее вина:
Не враг-завистник право вековое,
Наследие колена их, подрыл;
Нет, дочь его, дитя его родное, —
И вот старик пред Плинием завыл,
Весь обезумлен бешенством Эрева:
«Достойна казни дерзостная дева;
Уж мне не дочь, злодейка мне она.
Презрев преданья предков и законы,
Рекла: «Не буду жрицею Юноны;
Бред ваши боги; в мраке вся страна,
И свет, и правду вижу я одна»».
Но Плиний сам считал мечтою тщетной
И уж отцветшей баснею певцов
Эллады, Рима, Азии богов;
Вот почему с улыбкою приветной
С курульских кресел[102] он взглянул на ту,
Которая в таких летах незрелых
Народную постигла слепоту,
Быть может из его ж писаний смелых.
«Тебя, — сказал, — не укоряю я;
Прекрасна смелость юная твоя,
Но увлеклась ты ревностию ложной:
Друг, назову тебя — неосторожной.
вернуться
Top (torus) — возвышенное ложе вроде наших канапеев, но не низменных турецких диванов: «Ac toro pater Aeneas sic orsus ab alto» (Verg. Aen. Lib. II. Ver. 2). (Родитель Эней так начал с высокого ложа (Верг., Эн., кн. 2, стих 2) (лат.). — Ред.)
вернуться
Антиной и Мессалина слишком известны. Спор (Sporus) — гнусный любимец императора Нерона.
вернуться
О запросе Плиния касательно христиан и об ответе ему Траяна смотри Диона Кассия. Довольно любопытно, что в XVIII веке (и не в школе энциклопедистов) сыскался писатель Cuvier, ученик Ролена, который находит, что — vu les circonstances (Ввиду обстоятельств (франц.). — Ред.) — Optimus Maximus (Всемогущий (лат.) — Ред.) Траян не мог дать лучшего ответа.
вернуться
Астарот (Astaroth) и Астартэ, идолы ханаанитского, финикийского происхождения, вероятно олицетворение сил природы оплодотворяющей и рождающей. Римляне охотно принимали в свой пандемониум богов племен, которых покоряли; но с новыми именами обыкновенно сопрягали свои понятия: Бел или Ваал становился у них Аполлоном, Астарот — Юпитером, Астартэ — Юноною.
вернуться
С курульских кресел преторы разбирали дела своей курии. Потом подобные кресла были присвоены всем мужам консуларским и наконец и остальным сенаторам.