Безумец только бросит головню
В солому дома своего сухую,
Чтоб уподобить золотому дню
До времени, до срока ночь седую.
Пример Сократа мудрому закон;
Что ж? — предрассудкам потакал и он:
Да! петуха на жертву богу здравья
Он завещал же. — Цицерон
Не видел ни малейшего бесславья,
Что правил должностью авгура сам,
А между тем авгурам и жрецам
В кругу своих смеялся тихомолком,[103] —
С волками жить, кто ж не завоет волком».
Все это он вполголоса шепнул,
Затем осклабился, на чернь взглянул
И громко молвил; «Вот мои доводы!
Теперь, надеюсь, дороги тебе
Священные права твоей породы:
Рассудку ты покорна и судьбе.
А впрочем, область дум и слов и мнений, —
(Тут он понизил голос), — дочь моя,
Свободна, и тебе против гонений
Тупых глупцов покровом буду я».
— «Благодарю; меня по крайней мере
Не нудишь к лицемерству, властелин;
А знаешь ли, что рек о лицемере
Тот, кто с создания земли один
И прав и чист и без греха пред богом?» —
Так отвечала дева. — Грозный мрак
Простерся на лице незапно строгом
Про консула; он ясно понял: так
Не говорят питомцы мудрований,
Которые секирой отрицаний
Все разрушают, но в которых нет
Ни пламени, ни жизни для созданий,
Которых тусклый и неверный свет,
Лишенный теплоты лучей и силы,
Дрожит над зевом мировой могилы.
«О ком вещаешь?» — Плиний возразил.
Она же: «Вопрошаешь, повелитель?
Он Сын Жены, но и Владыко Сил,
Был узником, но уз же разрешитель;
Он умерщвлен, а мертвым жизнь дает».
Плиний
(пожимая плечами, с усмешкой)
Нет, Зоя! — Слишком дерзок твой полет:
Я антитез твоих не понимаю.
Зоя
Он Свет и Слово, Бог и человек;
Он мой наставник, — я иных не знаю;
И ведай, он о лицемере рек:
«Кто, раб тщеславья или мзды и страха,
Здесь отречется пред сынами праха,
Пред смертными отвергнется меня,
Того и я за вашим миром тесным
В том мире пред отцом моим небесным
Отвергнусь». — Пред лицом меча, огня
И срама не содрогнусь; все внемлите:
И скорбь и слава ваша — суета;
Пред вами исповедую Христа!
Терзайте тело, — дух в его защите!
Не ожидал наместник: деве он
Дивится; но уже со всех сторон
Раздался зверский вопль остервененья,
И, если бы не ликторы, каменья
В нее бы полетели. — Плиний был
Философ светский: благородный пыл
Смешил его, смешило вдохновенье,
Он бредом называл восторг; но тут
Свое взяла природа: изумленье
Его объяло, душу — сожаленье,
Стыд, скорбь, досада борят и мятут;
И вот он начал: «Мне ученье ваше
Не по нутру... Ты выбрать бы могла
Иное, поприветливей и краше
И боле ясное. Довольно зла
И гнусностей злоречье вашим братьям
Приписывает; враг я их понятьям,
Их суеверью. Но, вождей губя,
От них умею отличить тебя.
Мне тягостно предать тебя на муки.
Но я подвластен — связаны мне руки...
Как хочешь думай: я твоим мечтам
Пределов никаких не полагаю,
Но лютой черни буйственную стаю,
Хотя бы и притворством, должно нам
Смирить, спокоить... Верить ли богам,
Не веришь ли, — без алтаря, без храма
Не обойдется; горстку фимиама
Им бросить, кажется, не тяжело».
— «Тяжеле гор вселенной грех и зло,
В них боле весу, чем земли основа, —
Так отвечает ратница Христова. —
Души моей я не продам врагу,
Святому Духу Правды не солгу!»
Настаивал проконсул — труд бесплодный!
Уж и отца давно был залит гнев
Опасностью кровавой и холодной:
Он молит, плача, руки к ней воздев;
Но, токам слез слезами отвечая,
Бессильная, страшливая, младая,
И тут не пошатнулась ни на миг.
И час ужасный, роковой настиг:
Завопила, как тигр, толпа слепая;
Бледнеет Плиний, — уступил мудрец
И... деву предал. Тут верховный жрец
Астартина кумира первый камень,
Скрежеща, бросил в божию рабу.
Но деву преисполнил дивный пламень:
«Благословляю я свою судьбу! —
Она провозгласила. — Торжествую!
Свидетельствовать истину святую
Меня сподобил ты, Владыко Сил!
И се! горе над воинством светил,
Средь херувимов (вы его не зрите ль?)
Стоит и машет пальмой мой спаситель.
Туда, туда! там радость без конца,
За мной, Аминт! за мною в дом отца!
Я жду, не медли! — презри прах и тленье,
За мной, за мной!» — А он? — его мученье
В тот страшный час чей выскажет язык?
Считать ее своею он привык.
Он смеет мыслить, что не равнодушна
К его исканьям чистым и она.
И что же? богу своему послушна,
Могилы смрадной, гробового сна,
Всех ужасов свирепой, грозной казни
Питомица девической боязни
Не убоялась, только бы его
Не ставить высше бога своего!
И бог ее Аминту не противен:
Из уст любезной знает он Христа;
В ее устах сколь благ, велик и дивен
Спаситель мира! «Но ее уста
Чего же не украсят? — Так поныне
Говаривал Аминт. — Мечта! мечта!
О замогильной сумрачной пустыне,
О мире том не знаем ничего».
И вот же час настал: с очей его,
Как чешуя, упало ослепленье;
Грудь и его объяло исступленье,
И, жреческий сорвав с себя венец,
«Я, — он воскликнул, — идолам не жрец!
Умру за бога Зои, с нею вместе!»
Тогда взревел неистовый народ:
«Смерть жениху-злодею, смерть невесте!» —
И, как бурун неукротимых вод,
На них нахлынул. Из страны изгнанья,
Из мрака и скорбей и скверн земли,
Туда, в отечество, в страну сиянья,
Их души серафимы унесли.
вернуться
103
Петух Сократа довольно известен; положим, что тут скрывалась какая-то аллегория. Но Цицерон, без всякого сомнения, был авгуром, а между тем в одном из своих писем (не помню — к сыну ли, к Аттику ли) говорит, что невозможно, чтоб авгур глаз на глаз встретился с авгуром, не захохотав во все горло.