— Добрый вечер, Цви. Гуляете? — спросила Мага, пытаясь изобразить улыбку.
— Я исследую, исследую. Все очень ненадежно.
— Что ненадежно?
— Это может произойти очень легко: хлоп, и все.
— Что может произойти, Цви?
Он посмотрел на нее неожиданно умным и цепким взглядом, потом махнул рукой и побрел дальше.
Мага почувствовала, что устала. У нее нет ни обаяния, ни хитрости, чтобы разговорить старика. Да ладно, пошло все к черту. Довольно тайн. Сколько лет уже она идет по следу отца, и каждый раз заново открывает, что он просто чучело, набитое коноплей. Хватит с нее открытий. Она ускорила шаг, как вдруг увидела, что на камне под соснами что-то белеет. Две булки и яблоко, скрепленные шашлычными палочками; на яблоко с воткнутыми в него спичками насажен банан. Видимо, Аврумкин только что сидел здесь и мастерил очередной маразматический натюрморт, впрочем, нет, не натюрморт. Больше всего это похоже на…
…
— Макет?! — Голос Зива впервые за последний месяц звучал заинтересованно. Мага позвонила ему уже из дому, хотела еще раз все обдумать.
— Да, я когда-то видела выставку работ студентов-архитекторов. Там эти шашлычные палочки использовались почти в каждой работе. Да и откуда у моряка такие способности к моделированию?
— К тому же мы совсем не уверены, что Цви — моряк, — подхватил Зив.
— До сих пор не поняла, по какому принципу здесь подбирают прозвища. Может, он попросту носил фуражку, или рассказывал, что любит море.
— Ладно, попрошу ребят из отделения поискать Аврумкина в базах данных. Дурак я был, раз давно этого не сделал, ведь ты говорила, что это он, скорее всего, писал те записки. Так что, ты сказала, он тебе сегодня втолковывал?
«Все очень ненадежно. Это может произойти очень легко: хлоп, и все». Я не понимала, о чем он, а теперь, кажется, понимаю. Если он и правда архитектор, то «ненадежно» — это, наверное, про конструкцию здания, а «хлоп» — это…
— Обрушение?
…
Одни из них верили в то, что люди очень скоро изменятся и захотят жить в тех невероятных пространствах, которые они создавали. Другие — легко смирялись с тем, что их макеты никогда не воплотят. Они даже гордились этим: свободой, которая есть лишь в бесполезном. И те и другие создавали волшебство. Здание, походящее на несколько сцепленных снежинок, на клубок змей-лестниц, на продавца воздушных шаров.
Цви Авраами был из тех, кто считал, что стремление влиться в действительность вредит художнику. Даже бумажные макеты казались ему слишком бытовыми. Он подчеркивал невозможность осуществления своих проектов, выбирая в качестве материалов самые хрупкие и недолговечные: кальку, бумажные салфетки, иногда рыбью чешую или листья.
Все это Мага прочла в статье про концептуальную архитектуру, которую теперь читал Зив.
— Я знаю, что тогда все, кто приехал в Израиль, меняли галутные фамилии[10] на ивритские, но почему Цви Авраами к старости вновь стал Аврумкиным? — спросила она Зива, когда тот наконец повернулся к ней.
— Может, потому, что с годами человеку все важнее быть самим собой? Половина из стариковских чудачеств объясняется просто: тебе, в сущности, наплевать, как ты выглядишь. — Зив отвечал рассеянно, что-то обдумывая. — Ты знаешь, мне кажется, я помню этого Авраами. Он был учителем Герца. У него была забавная манера преподавания. Сминал лист бумаги в комок и требовал, чтобы это рисовали. Герц потом и сам этим забавлялся. А потом — плохо помню, что там между ними было, но он возражал против строительства комплекса по этому проекту Герца.
10
Сионисты, приезжавшие в Израиль в начале XX века, часто меняли свою фамилию на новую, основанную на ивритской лексике. Это явление было связано с поиском национальной идентичности и с возрождением иврита. Ивритизация фамилии имела массовый характер в среде репатриантов 50—70-х годов и даже была некоторое время обязательным условием для официальных представителей страны за границей. Стремление ивритизировать фамилию в гораздо меньшей степени выражено среди репатриантов 90-х.