Потом я сидел на кухне и смотрел, как закипевший чайник выдыхает облачко пара на стену, покрытую черным кафелем, и как влажное озерцо постепенно съеживается и исчезает.
— Ты почему не спишь? — Отец стоял в дверях и беззащитно щурился от яркого света. Он был в трусах и майке. Я не знал, что ответить, поэтому просто кивнул ему. — А давай-ка я тоже с тобой чаю, сейчас. Только штаны надену.
Он уже ушел было одеваться, но тут же возвратился.
— Прости, а можно тебя попросить?
— Да, конечно. Что?
— Посмотри, пожалуйста, мою ногу. Я, понимаешь, в зеркале не вижу, там темно, а без зеркала разглядеть не могу, — он смутился. — Мне живот мешает. Заслоняет.
Он поставил на табуретку ногу, она была удивительно детская, пухлая, с голубыми прожилками.
— Там сосуды, видишь, пятном таким, розочкой? Оно синее или бурое?
— Синее.
Он почему-то обрадовался:
— Раз так, сейчас оденусь — и выпьем! Милке только не говори, что я спрашивал. — Он вернулся в спортивных штанах и с двумя фужерами, достал из холодильника бутылку.
— Как твой ремонт? — спросил я, отпив пару глотков.
— Думаю еще одну антресоль здесь сделать. У нас на старой квартире была огромная. Мы туда все складывали. Она шла почти по всему потолку. Когда загружаешь, так проталкиваешь вещи шваброй, а доставать потом как, знаешь?
— Нет. А как?
— Ребенком!
Вино было хорошее, но я почувствовал, что, когда глотаю, у меня покалывает в горле, словно ангина начинается.
— Рассказать, как это делалось? — продолжал отец. — Мы Арика туда подсаживали, на антресоль, и он полз. Полз, бедняга, в темноте. Там даже на четвереньки не встать. Но он молодец. Координация, все такое.
Он наполнил мой бокал снова, теперь мне было тепло и весело. Показалось, что у розетки в стене смешная рожица, а ромашки на кухонной клеенке складываются в мандалу, о чем я, конечно же, сообщил отцу.
Мандала?! На клеенке?! Ну ты хорош уже! Вот что значит человек искусства, чего только вы не видите! А хочешь, я тебе покажу мандалу? — Он ушел куда-то и вернулся с большим пакетом из «Машбира»[11].
— Это что? — Я испугался, что сейчас покраснею, как рак. Отец, оказывается, помнил, что скоро мой день рождения.
— Посмотри.
Пакет похрустывал, словно там были сухие водоросли. Я заглянул — какие-то листья, веточки — я все еще не верил тому, что вижу, хотя в лицо уже пахнуло чем-то знакомым. Изредка я бывал в компаниях, где передавали друг другу самокрутку с травой.
— Дурь? Откуда?
— От верблюда! Нашлось, когда переезжали. — Отец захохотал.
— Арик на антресолях нашел?
— Да нет, ты что. Арик об этом не знает, — зашептал отец, — он у нас совсем домашний. Даже удивляюсь, живет сейчас в Нью-Йорке, в кампусе, а вся эта грязь к нему не липнет. И Мила не знает. Это я нашел. На антресолях, это правда, но уже здесь, на новой квартире. Месяц назад мы сюда только переехали. Там за фанерой был тайник, вот прежние жильцы и забыли. Те еще типы, наверное.
— Да, интересно, — сказал я.
— Интересно — не то слово. Прикинь, сколько это посылочка стоит! Что мне с ней делать, ума не приложу. Держать в доме боюсь, выкинуть жалко.
Вдруг послышались шаги, и в дверях возник Арик. Он щурился от яркого света точно так же, как недавно это делал отец.
— Что у вас тут за посиделки?
Я еще раньше опустил руку с пакетом под стол, потому что отец сделал страшные глаза. Арик прошаркал к крану и стал наливать воду в стакан.
— Что это там у тебя, Дэни? — Он опустил стакан, глядя на меня доверчивым и абсолютно бессмысленным взглядом сонного барашка.
— Так… разные вещи…
— Дэни здесь у нас замерз. А я вам обоим говорил, что тут не топят, и вы будете вскакивать среди ночи, — спокойно сказал отец. — Но, к счастью, Дэни вспомнил, что взял с собой свитер. (Мама кое в чем была права, врать отец умел.) — Ну что, спать, спать по палатам пионерам и вожатым? — отец бодро выдвигал нас обоих из освещенной кухни в темную прихожую, делая мне знак, чтобы я не отдавал ему пакет сейчас.