Геловар!
Твой голос вещает о чести, о борьбе и надежде, ее крылья
трепещут в нашей груди.
Твой голос обещает нам Республику, где мы воздвигнем Город
в свете синего дня,
Среди равных народов-братьев! И мы ответствуем: «Мы здесь,
Геловар!»
Лагерь военнопленных,
Амьен, 1940
Лагерь. 1940
Перевод Д. Самойлова
Священная роща любви снесена ураганом,
Сломаны ветки сирени, увяли запахи ландышей, —
И бежали невесты на Острова, открытые ветрам, на южные
Реки,
Горестный вопль прошелся по влажному краю виноградников
и песнопений, —
От Восхода к Закату, как по сердцу клинок молнии.
Вот огромный поселок из глины и веток, поселок, распятый
чумными канавами.
Голод и ненависть здесь набухают в оцепененье смертельного
лета.
Это огромный поселок, намертво схваченный колючим
ошейником.
Огромный поселок под прицелами четырех настороженных
пулеметов.
И благородные воины клянчат окурки,
И ссорятся с псами из-за объедков, и ссорятся во сне из-за собак
и кошек.
Но все же только они сохранили простодушие смеха и свободу
пламенных душ.
Опускается вечер, словно кровавые слезы, освобождая ночь.
И не спят эти большие розовые младенцы, охраняя больших
русых детей, больших белых детей,
Что не находят покоя во сне, ибо грызут их вши плена и блохи
заботы.
Их баюкают сказки ночного бдения, и печальные голоса
сливаются с тропами тишины,
Их баюкают колыбельные песни, колыбельные без тамтамов,
без ритмичного всплеска черных ладоней:
«Это будет завтра, в послеполуденный час — виденье подвигов
И скачка солнца в белых саваннах по бесконечным пескам».
А ветра как гитары в деревьях, и колючая проволока звучнее, чем
струны на арфе,
И прислушиваются кровли, и склоняются звезды, улыбаясь
бессонными очами, —
Там, вверху, там, вверху, сияют их черно-синие лица!..
И нежнеет воздух в поселке из глины и веток,
И земля становится живой, как часовые, и дороги зовут их
к свободе.
Они не уйдут! Не отступятся ни от каторжного труда, ни от
радостного долга.
Кто же примет на себя позорный труд, если не тот, кто рожден
благородным?
Кто же будет плясать в воскресенье под тамтамы солдатских
котлов?
И разве они не свободны свободой судьбы?
Священная роща любви снесена ураганом,
Сломаны ветки сирени, увяли запахи ландышей, —
И бежали невесты на Острова, открытые ветрам, на южные
Реки.
Фронтовой концлагерь 230
Памяти погибших
Перевод Д. Самойлова
Распластались они по дорогам неволи, по дорогам разгрома,
Стройные тополи, статуи черных богов в золотых
торжественных мантиях,
Сенегальские пленники — как угрюмые тени на французской
земле.
Напрасно скосили ваш смех — этот черный цветок, чернейший
цветок вашей плоти,
Цветок первозданной красы среди голого отсутствия цветов,
Горделиво смеющийся черный цветок, самоцвет
незапамятной древности!
Вы — первичная плазма и тина зеленой весны мирозданья,
Плоть первозданной четы, плодоносное чрево,
Вы — священное изобилие светлых райских садов
И неукротимый лес, победитель молнии и огня.
Необъятная песнь вашей крови победит машины и пушки,
Ваше трепетное слово одолеет софизмы и ложь,
Нету ненависти — ваши души свободны от ненависти, нет
вероломства — ваши души лишены вероломства.
О черные мученики, бессмертное племя, позвольте, я скажу
за вас слово прощения.
Фронтовой концлагерь 230
Расстрел в Тиаруа[350]
Перевод Д. Самойлова
Черные узники, вернее, французские узники! Значит, правда,
что Франция — больше не Франция?
Значит, правда, что враг украл ее душу?
Правда то, что злоба банкиров купила ее стальные руки?
И разве ваша кровь не омыла нацию, позабывшую о прежнем
своем назначении?
Разве кровь ваша не смешалась с искупительной кровью
героев Франции?
И разве ваши похороны не станут погребением святой
Девы-Надежды?
Кровь, кровь, о черная кровь моих братьев! Ты пятнаешь
белизну моих простынь,
Ты — пот, омывший мою тоску, ты — страданье, от которого
хрипнет мой голос.
О, услышьте ослепший мой голос, глухонемые гении ночи!
Кровавым ливнем падает саранча? И сердце мое взывает
к лазури и к милосердию!
Нет, вы не напрасно погибли, о Мертвые! Ваша кровь не была
тепловатой водицей.
Она орошает глубинные корни нашей надежды, что еще
расцветет в этом сумраке.
Она наш голод и жажда чести — великие наши властители.
Нет, вы не напрасно погибли. Вы — свидетельство бессмертия
Африки.
Вы — залог грядущего мира.
Спите, Мертвые! Пусть вас баюкает мой голос, голос гнева, голос,
который лелеет надежду!
Париж
декабрь 1944 е.
Стихи из книги «Образы Эфиопии» (1956 г.)
Кайя-Маган
Перевод Д. Самойлова
Я — Кайя-Маган[351]! Я первейший из первых,
Я царь ночи черной, ночи серебристой, царь ночи прозрачной.
Пасите газелей моих в лугах, безопасных от львов, вдали
от чарующей власти моего голоса.
Восхищением украшены эти долины молчания!
Здесь вы, мои повседневные звезды и цветы, здесь вы, чтобы
разделить радость моего пиршества.
Так кормитесь от моего изобильного лона, — мне не надо
кормиться, ибо сам я — источник радости.
Кормитесь млечной травой, что сияет на моей мощной груди!
вернуться
351