«О, забыть всю эту ложь…»
Перевод Е. Гальпериной
(Для флейт и балафонга)
О, забыть всю эту ложь, как рваные раны на теле предместий,
Все измены, и взрывы, и плен, и смерть, поразившую душу, —
То молчанье развалин, там, далеко, в заснеженной белой
России, —
Все надежды мои, что скошены грубо под корень, и душа, как
обезумевшая Дева, отданная поруганью.
В мягкой нежности, в светлой нежности этой весны,
Вспомнить, о, вспомнить девушек наших, как мечтаешь о чистых
цветах
В жестокой чащобе бруссы. Во мраке диких лесов
Помнить, верить, что есть еще свет удивленных весенних глаз,
Раскрытых, как светлая просека на заре, ее повелителю — Солнцу.
Верить, что есть еще пальцы, нежнее, чем пальмы, нежней
колыбельной ньоминка[361],
Нежные пальцы, чтоб убаюкать мне сердце, нежные пальмы
для сна моего и тревоги.
Привет тебе, пальма, твой стан, и гибкий и стройный, твой
строгий лик взнесены над чащей.
О черные губы, их поцелуй — только для братьев воздушных,
пассатов.
Только бы слушать твой голос, медлительный и глубокий,
как вдали гудящая бронза.
Только бы слушать биенье наших сердец в ритме тамтамов,
Верить, что Юная Дева в нетерпенье на пристани ждет меня,
Ищет лицо мое в ярком цветенье платков.
В ясной нежности этой весны верить: она меня ждет, Дева
черного шелка.
«То была ли магрибская ночь?..»
Перевод М. Ваксмахера
(Для двух флейт и одного далекого тамтама)
То была ли магрибская ночь? Я покидал Могадор[362], его девушек
цве́та платины.
То была ли магрибская ночь? Нет, и нашей она была, эта ночь,
наша Ночь, ночь Жоаля,
Ночь до рождения нашего. Ты причесывалась перед зеркалом
моих глаз.
Мы сидели с тобою в сумраке нашей тайны, полные смутной
тревоги, —
Ожидание имя ее, — и трепетали ноздри твои.
Ты не забыла еще спокойного гула, заливавшего ночь? Волна
за волной, вырываясь из города,
Гул накатывался на нас и у ног утихал. Далекий маяк подмигивал
справа,
А слева, у сердца, — неподвижность твоих зрачков.
О внезапные молнии в душной ночи! Я видел твое лицо,
Я его пил, оно было ужасно, и его черты искаженные разжигали
все больше жажду мою,
И в моем удивленном сердце, в моем молчаливом сердце, которому
было уже невмочь, —
Каждый звук, доносившийся издали, даже лай далекого пса,
в нем взрывался гранатой.
Потом золотисто песок захрустел, будто листья взмахнули
ресницами.
Черные ангелы, гигантские боги Эдема, мимо прошли,
И ночные легкие бабочки, словно лунные блики, мерцали у них
на руках. А для тебя и меня это счастье чужое было
точно ожог.
Наши сердца колотились — их стук долетал до Фадьюта[363],
Как дрожь возмущенной земли под победной стопою атлетов,
Или голос влюбленной женщины, поющей сумрачный блеск
красоты любимого своего.
А мы не решались рукой шевельнуть, и наши губы беззвучно
дрожали.
Ах, если бы камнем на грудь кинулся с неба орел, оглушая нас
клекотом дикой кометы…
Но неумолимо теченье влекло меня прямо на рифы — на ужасную
песню твоих неподвижных зрачков.
Будут ночи другие у нас, ты вернешься, сопэ́, к сумрачной этой
скамье,
Ты будешь все та же всегда — ты будешь другая всегда.
Но сквозь все твои превращенья я буду боготворить
Лицо нашей Кумба-Там.
«Но воспоют ли вас…»
Перевод Е. Гальпериной
(Для кларнетов и балафонга)
Но воспоют ли вас, влюбленные, при стеклянном свете грядущего?
Воспоют ли под звуки флейты любовные ночи прошлых времен?
О дождь зеленый! На что мне все славословья певцов, если я
иссохшею веткою стану,
Если Христос не воскресит меня светлой весной?
Ни к чему мне робкие пляски юных влюбленных! Я б умчал
тебя на коне туарега, опьяненное тело к сердцу прижал бы
Среди вскриков взметнувшейся крови и посвиста копий.
Я порву все путы Крови. Я буду на вахте
Всю бесконечно долгую, единственную ночь любви.
Твой голос мягче теплоты гнезда, и сердце — черная голодная
змея — ждет хлеба твоих губ.
Я порву все путы Европы, чтобы выткать мой стих на золотистом
песке твоих бедер.
И что мне Христос! Пусть имя его горит на святых вратах.
Без тебя мне и рай не рай, и я обречен на ад.
«За какой грозовою ночью…»
Перевод М. Ваксмахера
(Для калама)
За какой грозовою ночью вот уже трое суток
ты прячешь свое лицо?
Какие раскаты грома срывают с теплой постели
это сердце твое,
Когда сотрясаются хрупкие стены моей груди?
Пленник росистой поляны, я дрожу на холодном
ветру.
Вероломные тропы лесные завели меня в дебри.
Лианы — а может быть, змеи? — опутали ноги мои.
Я сползаю по скользкому склону в овраг
непонятного страха,
И увязает мой крик во влажной трясине хрипа.
Когда я услышу твой голос, лучезарная радость Зари?
Когда я увижу свое отраженье в смеющемся зеркале
твоих беспредельных очей?
И какими дарами умиротворить мне белую маску богини?
Кровью ли птиц и козлят или жертвенной кровью своей?
Или песней смиренною смыть с себя пятна гордыни?