III
Пуст и просторен двор, пропитанный запахом тлена!
Двор дрожит в пустоте, как равнина в пору сухого сезона.
Где же дерево, какой ураган-дровосек смог свалить этот ствол
вековой?
А когда-то целый народ кормился живительной тенью, лежавшей
на круглой террасе.
Кормился весь дом, конюхи, слуги, ремесленники и пастухи,
И стены красной террасы в великие дни огня и крови охраняли
ревущее море скота.
Пуст и просторен двор… Или, быть может, это руины квартала,
пораженного пламенем четырехмоторных орлов
И хищными прыжками фугасных львов?
IV
И опять мое сердце на ступенях высокого дома.
Я припадаю к вашим стопам, в пыли моего уваженья,
К вашим стопам, мои бессмертные предки; ваши маски
здесь, в этом зале, смеются с презреньем в лицо
бездушному Времени.
Верная служанка моего детства, омой мои ноги, покрытые
грязью Цивилизации,
И пусть по циновкам молчанья белые подошвы пройдут.
Мир, мои предки, мир и еще раз мир нисходит к блудному
сыну.
VI
Слон Мбисселя
[343], пусть твоими ушами, невидимыми для глаз,
слушают предки меня, мою почтительную молитву.
Благословенны будьте, мои отцы, будьте благословенны!
Купцы и банкиры, властители золота и предместий, где лесом
вздымаются трубы, —
Они благородство свое купили за деньги, и черной была
белая кость их матерей, —
Купцы и банкиры вычеркнули меня из Нации.
На гордом моем гербе они написали: «Наемник». Хотя они знали:
я не требую платы,
Разве только десять грошей, чтоб укачать свои грезы в табачном
дыму и смыть глотком молока синюю горечь.
Я снова посеял зерно своей верности на полях пораженья —
в тот час, когда бог обрушил на Францию свинцовый
кулак.
Благословенны будьте, мои отцы, будьте благословенны!
Вы разрешили, чтоб ваших детей терзали насмешки, презренье,
вежливые плевки, скромненькие намеки,
Запреты и сегрегации.
Вы оборвали нити, которыми было связано сердце мое с сердцем
целого мира.
Будьте благословенны за то, что не позволили ненависти занести
песком мое человечье сердце.
Знаете вы: я связал себя узами дружбы с изгнанными князьями духа, князьями прекрасной формы,
Знаете вы: я вкусил от скудного хлеба, имя которому — голод,
терзающий великую армию рабочих и безработных.
Знаете вы: я мечтал о солнечном мире, где мы побратаемся
с синеглазыми нашими братьями.
VIII
Слон Мбисселя, слушай мою почтительную молитву.
Вдохни в меня пламя знаний великих ученых Томбукту,
Дай мне волю, какой обладал Великий Али
[344], рожденный от
ярости Льва, — эту волю, что рвется приливом на штурм
континента.
Вложи в меня мудрость Кейтов.
Дай мне храбрость Гельваров
[345], крепость гибкого стана
мятежных борцов.
Дай мне умереть в битве за свой народ, и если должно так
случиться, пусть я вдохну перед смертью запах
порохового дыма.
Сохрани и укрепи в моем освобожденном сердце извечную
любовь к моему народу.
Сделай меня Повелителем Слова. Или нет! Другое прошу: дай
мне стать полномочным послом народа.
IX
Благословенны будьте, мои отцы, благословляющие блудного
сына!
Я снова хочу увидать женскую половину дома, там, направо,
где я когда-то играл с голубями и с моими братьями,
сыновьями Дьогуйе
[346]-Льва.
О! Снова заснуть в прохладной постели детства!
0! Снова мой сон берегут эти добрые черные руки!
И снова белеет улыбка на черном лице моей матери.
Завтра опять я пойду по дорогам Европы,
Посол, тоскующий о покинутой Черной стране.
Стихи из книги «Черные жертвы» (1948 г.)
Заглавная песнь
Перевод Д. Самойлова
Сенегальские стрелки, мои черные братья с ладонями,
сохранившими жар во льду и в смерти,
Кто прославит вас, если не брат по оружию, не брат ваш
по крови?
Я лишаю слова министров и генералов,
Нет! Не позволю с презрительным одобрением зарыть вас
в безымянной могиле.
Вы — не просящие подаяния, не лишенные чести.
Я сдеру со стен Франции рекламную вашу улыбку!
Потому что другие поэты воспевали неживые цветы
монпарнасских ночей,
Воспевали неподвижность шаланд в сером шелке широких
каналов,
Воспевали изысканную безнадежность чахоточных
стихотворцев.
Сны бродят под ажурным пролетом белых мостов,
Потому что другие поэты воспевали героев, — ваш смех был
для них несерьезен, а черная кожа далека от канонов.
Нет! Не говорите, что Францию я не люблю — пусть сам я не
Франция, я знаю, что значит Франция, —
Знаю, пламенный ее народ, каждый раз, когда руки его
становились свободны,
Писал слово «Братство» на пьедесталах своих монументов
И одарял жаждой разума и жаждой свободы
Все народы земли, всех гостей на всеобщем, торжественном
празднестве.
Так разве все это мне чуждо? Но зачем тогда бомба в саду,
что возделан так бережно среди зарослей бруссы?
Зачем тогда бомба, упавшая в дом, что построен так тщательно
камень за камнем?
Прости меня, Сира Бадраль, прости южную звезду моей крови!
Прости своего потомка за то, что сменил он копье
на шестнадцать звуков соронга
[347]!
Наша новая доблесть не в том, чтобы властвовать, а в том, чтобы
стать ритмом и сердцем народа,
Не в том, чтобы лелеять землю, а в том, чтобы в ней умереть,
а потом прорасти, словно зернышко проса,
Быть не главою народа, но устами его и трубой.
вернуться
343
вернуться
344
вернуться
345