Выбрать главу
Мир отражался в глазах раба С давних времен, С тех пор, когда слон Был в услуженье у антилопы. Старался ладить с хозяйкой он, Но однажды, отправившись за водой, Задержался; возможно, он спутал тропы, А возможно, задумался у реки. Вернувшись, изведал слон хозяйские кулаки, Вернее, копыта. Антилопа орала сердито: «Ты раб, и мое богатство Позволит мне веяно владеть слонами!» Слон перенес и брань и побои, Молчал, лишь покачивал головою, — Вытерпеть много пришлось слону. Но слон понимал еще в старину: Раб, чтобы волю себе вернуть, Должен избрать проверенный путь, Должен действовать осторожно. Сто раз каждый шаг продумывал он И вот — стал Владыкой животных слон. Мудрость слона позаимствовать можно — Чтобы со лба согнать комара, Не нужен тяжелый удар топора.
Волю выкупить трудновато, Но к нашим услугам земля и лопата, Гроздья бананов, стручки какао, И копра, и земляной орех…
Без устали надо трудиться годы, Чтобы приблизить время свободы, Чтобы из рабства выкупить всех!

ЭГ ХИГО [300]

Беспомощность

Перевод А. Сендыка

Ветер бездомности Гонит меня в крааль из пустыни, Мой крик о помощи мчится от мыса к мысу, И отзвук его замирает в горах Рувензори [301], Но не слышит никто, даже сам я себя не слышу.
О боги, пытаюсь я упираться, Здесь обреченные рубят руду, Здесь Никто ничего не слышит, И я разбиваюсь о равнодушие, Как волны о борт военного корабля.

На закате

Перевод А. Сендыка

Нигде так не теснятся облака, Как у меня над головой, — Чем толще слой, тем больше ярких красок, — Смешались пурпур, золото и сажа, А солнце убегает за холмы, Как номерной фонарь автомобиля. Кричат о ночи жабы похотливо… А в небесах просвет, быть может, в ярд, Быть может, в милю, сразу же за ним Другая скомканная куча туч Свинцовых снизу, сверху золотистых — Вот каковы закаты января, Когда в саванне рыжую траву Охотники и фермеры сжигают.

ВОЛЕ ШОЙИНКА [302]

Телефонный разговор

Перевод А. Ибрагимова

Цена была умеренной. Район не вызывал особых возражений. Хозяйка обещала предоставить в мое распоряжение квартиру. Мне оставалось лишь чистосердечное признание: «Мадам, предупреждаю вас: я африканец». Безмолвие. Воспитанности ток, отрегулированный, как давленье в кабине самолета. Наконец сквозь золото зубов, сквозь толстый слой помады проник ошеломляющий вопрос: «Вы светло- или очень темнокожий?» Я не ослышался? Две кнопки: А и Б. Зловонное дыханье красной будки, а там, снаружи, красный двухэтажный автобус, сокрушающий асфальт. Обыденный, реальный мир! Стыдясь неловкого молчанья, изумленье покорно ожидало разъяснений. Еще вопрос — уже с другой эмфазой: «Вы темно- или очень светлокожий?» «Что вы имеете в виду, мадам? Молочный или чистый шоколад?» «Да». Подтверждение, как нож хирурга, безликость рассекало ярким светом, Настроившись на ту же частоту, «Цвет африканской сепии, — серьезно я пояснил. — Так значится в приметах». Ее фантазия свершала свой спектроскопический полет — и вдруг правдивость зазвенела в трубке: «Что это значит?» — «Я брюнет». «Вы черный, словно сажа?» — «Не совсем. Лицо, конечно, смуглое, мадам, зато ладони рук, подошвы ног отбелены, как волосы блондинки. Одно лишь огорчительно, мадам: свой зад я изъелозил дочерна… Одну минутку!..» Чувствуя, что трубка вот-вот взорвется громовым щелчком, «Мадам, — взмолился я, — но, может быть, вы сами поглядите…»

Эмигрант

Перевод А. Ибрагимова

Мое достоинство зашито в подкладку элегантной тройки. Крахмальный воротник моей сорочки Европу посрамляет белизной. Мой галстук — из чистейшей шерсти. С почтеньем устремляю взор на самого себя — в великолепной тройке. Свое достоинство я берегу от пересмешек продавщиц, от хохота дежурных по вокзалу — не знают места своего, невежи! — п фамильярности таксистов, вообразивших, будто я им ровня.
Вся эта мелочь поджимает хвост, соприкасаясь с молчаньем ледяным. Углы моих надменных губ хранят одно-единственное слово: «Отребье!» Всех безбилетных пассажиров и едущих в четвертом классе я сторонюсь с презрением глубоким. В моих устах «бродяга» — ругательство. От ссор не уклоняюсь я, хотя меня отпугивает прочь малейшая угроза оскорбленья. Моя победа подтверждает, что я прекрасно «обхожусь без них». Знакомство я вожу лишь со своими; мне белизна лица антипатична. Мой разум был бы широко раскрыт для утонченных рассуждений, для гордых воспарений мысли, но где все это? Одни глупцы способны усомниться, что мой рецепт свободы — единственная панацея для Африки… Кричите же со мной! Я не педант, любитель размышлений; в моем репертуаре утвердилось — пускай не дух — звучанье моднейшего словечка: «Негритюд» [303]. Бесстрастно я плыву на гребне отчужденных белых толп.
По всем своим счетам (за взятый напрокат костюм и прочее) я с гордой регулярностью плачу. Зимой и жарким летом в своей гробнице замурован я. С готовностью я жертвы приношу (два раза в день питаюсь семолиной [304]), — мне служит утешеньем мысль о том, что ждет меня правительственный дом, автомобиль роскошный и толпы восхищенных женщин в краю, где одноглазый — царь.
вернуться

300

Эг Хиго.Учился в университетском колледже в Ибадане. Преподавал английский язык в колледже св. Эндрю. Стихи взяты из сборника «Поэты Нигерии».

вернуться

301

Рувензори— горный массив в Центральной Африке, на границе между Угандой и Конго.

вернуться

302

Воле Шойинкародился в 1934 году в Абеокуте (Нигерия). Получил образование в нигерийском государственном колледже, затем в университете Лидса (Англия). Работал преподавателем в Англии. Поэт, драматург, прозаик. Пишет по-английски. Первые шесть стихотворений взяты из книги «Голоса африканских поэтов». Последние три переведены впервые — из сборника «Idanre and other poems» («Иданре и другие стихотворения»), London, 1967.

вернуться

303

Негритюд— проповедуемая некоторыми африканскими политическими деятелями и литераторами концепция об исключительной миссии африканцев. Возникшая первоначально как естественная реакция на духовное порабощение африканских народов, эта концепция стала в некоторых работах приобретать впоследствии отпечаток «черного расизма».

вернуться

304

Семолина— мука, используемая для приготовления макарон и некоторых других блюд.