РОБЕРТ ФУЛЬТОН ТАННЕР
О, впиться бы зубами в эту огромную руку,
Схватившую вас, чтобы уничтожить, —
Как меня укусила однажды крыса,
Запертая в мышеловке, которую я
Показывал в моей скобяной лавке.
Но человек не в силах отомстить
Свирепому людоеду — жизни.
Вы входите в комнату: это — рожденье.
И вот — вы должны жить, жить, истощая душу!
Лакомая приманка возникла перед вами:
Богатство, на котором можно жениться,
Известность, высокий пост, власть над людьми.
Вы боретесь, вы прорываетесь сквозь преграды
Крепкой проволокой огорожена приманка —
И вот наконец вы у цели, и вдруг
Раздаются шаги людоеда-жизни:
Он ждал за дверью и, услышав стук
Мышеловки, вошел посмотреть, как вы
Вгрызаетесь в вожделенный кусочек сыра.
Устремив на вас свой горящий взгляд,
Он будет наслаждаться вашим смятеньем
И вашей бессмысленной беготней по клетке,
Смеяться, поносить вас и издеваться над вами,
Пока ему не станет гадко смотреть
На ваши мученья.
КИНСЕЙ КИН
Ваше внимание, Томас Родс, председатель банка,
Кулбоу Уэдон, редактор «Аргуса»,
Преподобный Питт, священник ведущей церкви,
И вы, член Клуба общественной чистоты
В полном составе!
Вашему вниманию
Я предлагаю предсмертные слова
Камбронна, отбивавшегося на холме Сен-Жан
С горстью уцелевших храбрецов гвардейцев
От натиска полчищ союзных армий
В вечер сражения при Ватерлоо.
Когда англичанин Мэйтланд крикнул ему:
«Сдавайтесь, храбрые французы!» —
Что он ответил, видя перед собой
Безнадежно проигранное сраженье,
День, клонящийся к закату, и толпы
Людей, непохожие больше на гордое войско
Великого Наполеона,
Толпы людей, что стремились прочь от поля битвы,
Словно лохмотья изодранных туч,
Рассеянных бурей?
То, что Камбронн ответил Мэйтланду,
Прежде чем под шквальным огнем англичан
Высокий гребень холма Сен-Жан,
Ощеренный лесом французских штыков,
Стал гладким на фоне угасавшего дня, —
Я бросаю в лицо вам,
Всем вам, и тебе, мир!
И требую, чтобы эти слова
Написали на моей могиле.
МИНЕРВА ДЖОНС
Я — Минерва, деревенская поэтесса.
Уличные йеху[40] свистели мне вслед
И осыпали меня градом насмешек
Из-за моего тяжелого тела,
Косых глаз и неверной походки.
А потом пришла беда: «Обрубок» Уэлди
Овладел мной после гнусной охоты.
Он оставил меня доктору Майерсу
И моей судьбе.
И я постепенно погрузилась в смерть,
Которая поднималась по моему телу,
Немевшему от ног к голове так, как будто
Я погружалась все глубже в ледяной поток.
Соберет ли кто-нибудь мои стихи,
Напечатанные в Спунриверской газете?
Я так тосковала о любви!
Я так жаждала жизни!
ФРЭНК ДРАММЕР
Из темной кельи в эту сырую тюрьму —
Умереть на двадцать пятой весне!
Язык мой был не в силах выразить все, что
бурлило во мне,
И в городке считали меня сумасшедшим.
И все же некогда, в самом начале,
Какая-то высокая, непреложная цель
Блеснула ярким виденьем моей душе.
Потрясенный неясным воспоминаньем,
Я пытался выучить наизусть
«Британскую энциклопедию».
ДЖУЛИЯ МИЛЛЕР
Мы поссорились с ним в то утро,
Потому что ему было шестьдесят пять,
А мне — только тридцать и я была нервна:
Ведь я носила под сердцем ребенка,
Рождения которого так страшилась.
Я думала о прощальном письме,
О последней, жестокой вести
От этой некогда близкой юной души,
Измену которой я хотела скрыть,
Выйдя замуж за старика.
Потом я приняла морфий и села читать.
Сквозь черную ночь, что застлала мои глаза,
Я вижу и сейчас мерцающий свет спокойных слов:
«И сказал Иисус: Истинно
Говорю тебе, еще сегодня
Будешь ты со мною в раю».